Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 40 – Юлий Люцифер

— Вы выбрали не для меня. Для себя.

Он не стал спорить.

За дверью послышалось движение. Каэлин, видимо, услышал достаточно.

Я сделала последний шаг.

— Мне нужно имя. Не посредник. Не секретарь. Имя того, кто всё ещё держит это в руках.

Отец Элинарии закрыл глаза.

— Я не слышал приказов лично. Никогда. Но все дороги вели к одному человеку. К Эйрину. И ещё… — он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. — У него был лекарь. Старый, почти незаметный. Он работал и с первой женой, и позже. Если кто-то знает, как они проверяли «подходящую кровь», то это он.

— Имя.

— Мастер Сорен.

Я сразу запомнила.

И в этот момент дверь открылась.

Каэлин вошёл без стука, уже не скрывая, что слышал разговор. Лицо у него было таким, что я бы не пожелала оказаться на месте этого отца.

— Повторите, — произнёс он очень тихо.

Мужчина побледнел ещё сильнее.

— Каэлин…

— Имя лекаря.

— Сорен, — выдавил он. — Старый лекарь Эйрина. Он ведал женскими покоями после… после смерти первой жены.

Тарвис вошёл следом и выругался вполголоса.

— Он ещё жив. В нижнем доме у северного сада. Я думал, его уже давно убрали в тень окончательно.

Каэлин посмотрел на меня.

— Значит, следующим идём к нему.

Я кивнула.

Теперь у нас были не слухи. Не намёки. Не только письма мёртвых невест.

У нас было имя живого человека, который мог знать, как именно в этом доме делали женщин частью клятвы.

И, возможно, почему печать вспыхнула именно на мне.

К лекарю мы пошли сразу.

Ни ужина. Ни отдыха. Ни попытки сделать вид, что у этого дня есть дно. Его уже не было. Чем больше мы вытаскивали наружу, тем яснее становилось: дом Арденов годами жил поверх старой гнили и называл это порядком. А теперь эта гниль полезла через письма, кровь, брачную печать и мёртвых женщин.

Нижний дом у северного сада стоял отдельно от главного крыла. Каменное строение, низкое, приземистое, с узкими окнами и тёмной крышей. Здесь не было ни парадности, ни уюта. Только запах лекарственных трав, сырости и чего-то тяжёлого, больничного. На крыльце горел один фонарь, и от его света тени на стене казались длиннее, чем должны были быть.

— Если Сорен ещё здесь, он уже знает, что мы идём, — тихо сказал Тарвис.

— Пусть знает, — отрезал Каэлин.

— Это не всегда преимущество.

— Сегодня я устал играть в осторожность.

Я быстро посмотрела на него. Голос был жёстким, но под жёсткостью уже чувствовалось нечто другое — не слепая злость, а загнанная в поводья ярость. Слишком многое за один день. Отец. Первая невеста. Письма. Мирэна. Ложь дома. И я — в центре всего этого, как печать, которая сработала не вовремя и не на ту женщину.

Дверь открыл не сам Сорен. Нам поклонился сухой седой слуга с пустыми глазами.

— Мастер Сорен принимает только по утрам.

— Сегодня он примет ночью, — сказал Каэлин и, не дожидаясь приглашения, вошёл.

Мы прошли через узкий коридор в комнату с длинным столом, полками, банками, ступками и тяжёлым запахом сушёных корней. У дальней стены, у камина, сидел старик в тёмной мантии. Маленький, почти невзрачный, с белыми бровями и руками настолько спокойными, что сразу хотелось насторожиться сильнее.

Вот такие и бывают опасны. Не громкие. Не заметные. Те, кто переживает чужие поколения и всё ещё знает, где у дома спрятана игла.