Книга Охотник за головами, страница 136 – Гловер Райт

Поэтому, когда в кровавых лучах утренней зари его товарищи прилетели на вертолетах и разнесли горы в клочья миллионами снарядов, ни один из которых даже не задел его, – он, стоя привязанным к своей дыбе, смеялся посреди всеобщей гибели.

И позже – когда санитары унесли его на носилках (положив на живот, потому что все имевшееся у него на спине осталось лежать окровавленными лоскутами на скалах) – он продолжал смеяться.

И еще долго он продолжал смеяться – уже оказавшись в безопасности, уже будучи возвращен на родину, уже лежа в прохладной белоснежной палате, которую ему отвели, – он продолжал смеяться до тех пор, пока не понял, что его никогда не вернут на службу, если он не остановится. Поэтому он стал смеяться беззвучно, смеяться в душе, выдавая свои чувства разве что улыбкой – да и сама эта улыбка, играя на губах, лишь отвлекала внимание от его глаз, в которые отныне он не давал никому заглянуть. То, что было у него на душе, принадлежало лишь ему одному. И разумеется, тем, остальным. Тем, остальным, которые притаились в нем. И, притаившись, были страшны. Были черны. Были черны, как сожженные человеческие головы, и неуязвимы, как уже ослепленные глаза.

И именно тогда – в дни, когда их начала радовать его улыбка и они стали доверять его просветленному разуму, – пришло к нему горделивое кредо. Тайное, безмолвное, так никогда и не выговоренное вслух.

«Я страх. Хаос и разрушение – образы, порожденные мною, а я – ими».

Звучало это коротко, но он знал, что в скором времени сумеет привнести в свое кредо и новые строки.

В это время его стали готовить на роль Рика. Видимую и слышимую им часть его принялись тренировать, воспитывать, упрекать, хвалить, проверять и испытывать, но также и награждать. Последнее, правда, делалось втайне, потому что он был глубоко засекречен. Хотя, разумеется, не так глубоко, как товарищи, поселившиеся в глубинах его души.

Затем ему показали, какая участь выпала на долю его бывших товарищей из отряда в горах. Тех, которые наблюдали за расправой. С ними дело тоже обстояло неплохо. Не так безупречно, как с самим Риком. Но все же недурно. Он улыбнулся, принося свои поздравления, и ваятели его нового образа остались довольны. Они ценили его суждения. Они были ненадежными людьми, время которых истекало.

Затем его, вместе с остальными, отправили «на свободу».

Почти на свободу.

И они превратились в ничто. Стали безликими. Слишком надолго. Течение времени казалось Рику стуком огромных каменных часов, отмеряющих, секунда за секундой, время, потребное ему, чтобы взобраться на вершину. Лишь эпизодические кровопускания – и прилив свежих сил, которые они у него каждый раз вызывали, – удерживали его, не давая сбросить тяжкую ношу собственного существования.

Затем – как он заранее и предвидел – его хозяева ушли в историю, причем самым постыдным образом; они рухнули, как какая-нибудь изначально порочная конструкция, остов которой развалился раньше, чем успело прогнить удерживаемое им тело.

А Рик улыбался. Улыбался и, думая о своих новых хозяевах, хотя недочеловек Кротков (единственный, кто знал их в лицо) старался подбодрить, выплачивал им жалованье и обещал в случае чего протекцию. Рик терпел Кроткова, терпел своих хозяев – и прежних, и нынешних. Ему приходилось. Ему и самому было нужно то, чего они от него хотели.