Книга Заберу твою боль, страница 127 – Лина Коваль

И опять же: «Не неси ерунды. Не в кино! И Аскерову передай, что я не человек из железа, терпеть все это не собираюсь. За всем этим последует моя месть. Будет умирать долго, страшно и без наркоза.»

Какой на хрен «человек из железа»? Месть… Без наркоза?

И при чем здесь кино?

Это, блядь, все какой-то бред.

Но зацепка была…

Оказалось, Давид действительно бравировал названиями кинофильмов. «Девочка никто» и «Любовь в двадцать лет», «Человек из железа» и «Без наркоза», а также другие шедевры оказались работами польского режиссера Анджея Вайда.

Возможно, мастер он действительно отличный, я так и не ознакомился. Да и что-то подсказывало, что сослуживец затеял все это не ради того, чтобы развивать во мне насмотренность киномана.

А вот место рождения этого режиссера отбросило меня на шесть лет назад. В квартиру Литвиновых, где красивая, полураздетая девушка в купальнике заливисто смеялась, а я пытался не смотреть. Вообще никуда. Ни на ее длинные, загорелые ноги, ни в глаза. Чтобы не утонуть.

Но это все равно со мной случилось…

— Это Петр… Ой… ахах… Сувалки. Забавное у него место рождения… — говорила тогда Эмилия.

Тем же утром я решился на важный в своей карьере шаг. Окончательный не по своей сути, а по моей совести. Вместо того, чтобы выполнить приказ, на свой страх и риск со всей имеющейся информацией, я обратился к генералу-полковнику Управления внешней разведки.

Он выслушал.

Обещал подумать.

И подумал так, что сегодня мы все здесь оказались…

— С воскрешением, — говорю, когда Литвинов опускается на бетонную ступень.

— Спасибо.

— Как тебе Москва?

— Пока понял только то, что дочь на каждом третьем плакате.

— Это да… — усмехаюсь и смотрю на потрепанный букет. — Привыкай.

Дальше молча смотрим, как по периметру работают наши оперативники. Чувствуется, что между мной и Давидом вырастает еще одна пропасть. На сей раз мировоззренческая.

Последние месяцы я думаю только о том, что даже благодарен Ярославскому. Мне действительно повезло. Я уехал из Москвы, но сделал это почти героически.

А вот Давид… Самый страшный вопрос: смог бы я так? Если бы путь предателя был предложен мне? Ради Эмилии и ее свободы? Ради чистоты, которая бы в ней осталась?

Признаюсь честно — спасителем-героем быть как-то попроще.

— Как она вообще? — Литвинов скашивает взгляд и спрашивает недовольно.

— Нормально все с ней. Под присмотром.

— Хорошо, что так. Спасибо… — еще недовольнее благодарит.

И хочется сказать, что нам с ним детей не крестить, но, скорее всего, это не так…

— Обращайся.

Давид качает головой и ладонью проезжается по мрачному лицу.

— Обидишь или начнешь баб трахать… Застрелю.

— Не начну. Тебе это дело оставлю. — выставляю руку.

— Я и так затраханный, — он крепко жмет и поднимается, потому что к нам направляется сразу несколько сотрудников Следственного Комитета.

— Давид Андреевич, — говорит один из них почти подобострастно. — Вернее, полковник Литвинов. Простите. Вынужден вас задержать.

— Да это понятно, — Литвинов поднимается, принимает армейскую выправку и застегивает пуговицы на пальто. — Что без задержания никуда…

А затем на вытянутых руках застегиваются наручники.

Печально…

По дороге в город мысленно прокручиваю кадры случившегося и ощущаю во рту горечь. Это знак. Знак для меня, что в строгой, иногда лишенной смысла системе можно разочароваться до такой степени, что просто-напросто ее уничтожить, как это получилось у Олега Валентиновича.