Книга Заберу твою боль, страница 128 – Лина Коваль

Теперь в Управление придут другие люди.

— Выходи, — хриплю в трубку, доехав до нужного мне двора.

Включаю «Грезы любви» Листа. Ищу ноктюрн номер три.

Прихватив цветы и сверток, под аккомпанемент фортепиано выбираюсь наружу. Вдыхаю московский, теплый воздух. Кидаю все на капот и, опершись на него поясницей, складываю вытянутые руки в замок.

Смотрю на дверь подъезда.

В душе просыпается что-то мальчишеское.

То, что погасил в себе давно.

Отец с раннего детства говорил: «Ренат, в любой ситуации надо быть мужчиной». Соответственно повзрослел я рано.

У нас ведь как. Если готов головой отвечать за свои слова и поступки — считай, уже мужчина. Многие и к шестидесяти пацанами желторотыми остаются.

Всего этого не хотел и не планировал. Даже не представлял, что такое возможно.

Когда в мире снова есть кто-то, кого считаешь своей. И за слова и поступки которой тоже готов отвечать. Как за свои же.

Это странное чувство. Не скажу, что оно всегда доставляет удовольствие. Иногда это страшный дискомфорт — переживать за любимого человека. И с годами этот страх будет множиться, потому что Эмилия не остановится и у нас будет ребенок.

Но ключевое во всем этом — она.

Я никогда не думал о детях, но если ей надо — достану их хоть с Луны.

Я никогда не думал о семье, но, если надо — готов быть ее частью.

Я никогда не думал о свадьбе, но, если надо — проживу и этот опыт вновь. Чего бы это ни стоило…

Дверь отворяется.

Ко мне навстречу бежит Эмилия. Красивая, обеспокоенная, взволнованная. Ветер заигрывает с ее волосами.

Сразу бросается на шею.

— Где папа? Как все прошло?

— Относительно нормально. Отец твой пока задержан…

Эмилия падает мне на грудь и всхлипывает долго и протяжно. Почти так же, как делала это с утра, когда мне пришлось рассказать ей обо всем, чтобы она не натворила глупостей, услышав новости.

— Его ведь выпустят, Ренат?

— Конечно, — я целую прохладный, высокий лоб и устало на нее смотрю.

Красивее женщины не найти.

И вреднее тоже…

— У тебя кровь, — она с укором говорит и разглядывает глубокую царапину на моей щеке.

Я под «Грезы любви» улыбаюсь.

— Это кетчуп… От хот-дога. Тебе тоже взял, — просовываю руку за спину и задабриваю свою амазонку едой.

— Ты меня совсем за дурочку держишь, Аскеров! — ворчит она, но сразу же замечает цветы.

На прекрасном, сияющем лице поселяется блуждающая улыбка, а тонкие руки обвивают мою шею.

— Это что — все мне?

— Все тебе, — отвечаю ей хрипло. — Весь мир — тебе!

И крепко-крепко целую…

В одном из просторных, отделанных темным деревом кабинетов Управления душно и не очень светло. Я прикрываю сумкой весьма откровенный вырез на левом бедре и стряхиваю с кремового шелкового подола несуществующие крошки.

Нервничаю страшно.

Уже второй раз за день.

— Эмилия Давидовна, прошу, не беспокойтесь.

Сергей Юрьевич — серьезный сотрудник в скучном сером костюме — перекладывает бумаги и хмурится.

— Ведь наш разговор — не более чем формальность. — поднимает лицо.

Осматривает меня цепким взглядом.

Я собираюсь.

Выпрямляю плечи.

— Мне сказали, что папу сегодня должны отпустить?

— Информация достоверная. Дело в том, Эмилия Давидовна… — буровит взглядом зону декольте и зависает.

Я… вроде как перестаралась с платьем по случаю. Хотела сразить одного важного полковника, а получилось оружие массового поражения.