Книга Он не твой. От Ада до Рая, страница 138 – Евсения Медведева

Лилька не поняла подвоха и с истеричной скоростью стала набирать номер Горького. С пятой попытки он взял трубку, но не дал вставить ни слова. Проорал так, что на всю комнату послышалось его резкое: «Забудь мой номер, дура!».

— Итак, – я забрала телефон, игнорируя её слёзы. Столько лет наблюдала их, столько лет жалела, согревала и любила. А сейчас? И сейчас люблю. Но пока она не выберется из наркотической зависимости, то разговаривать с ней нет никакого смысла. – Ты дашь показания следователю.

— Ничего я давать не буду!

— Тогда больше меня не увидишь. Клинику оплачу, – я осмотрела светлую комнату, понимая, что это карцер для моей сестры. Но так она хотя бы жива будет. – Но номер мой забудь. С Надей сама поговоришь, она, кстати, вернулась в город и нашла работу. И ещё. Твой Горький заплатит за все. Слово даю.

— Сука… Какая же ты сука!

— Любовь гадкая тогда, когда её пачкают грязными алчными лапами. Горький тобой пользовался, а ты в отместку пользовалась нами. Ты же мстила нам за то, что попытались быть счастливыми. Были в шаге от того, о чем мечтала ты, Лиль. За себя ещё могу простить, но за Димку, которого ты лишила отца, никогда не прощу…

Я вышла из палаты, спокойно наблюдая, как санитар лязгнул замком. А потом прижалась к стене, слушая отчаянный вопль своей сестры за толстой стеной. Ладонями вбирала эту вибрацию, полную боли и ненависти к самым близким людям, и умирала.

Меня словно заживо хоронили. А я терпела. Смотрела на сереющее небо, на тускнеющее солнце и мирилась с судьбой. Ей было не меня жалко, и уж точно не Димку. Она бесилась, что Горький послал её. И надеюсь, это уже навсегда.

Вот она – любовь. Её уродливая любовь.

— Пойдем отсюда, – прошептала я, хватая Раевского за руку. Тянула его к выходу, заполняя пустой коридор стуком каблуков. Мне нужен был воздух. Чистый, без примесей едкости транквилизаторов.

Выбежала, жадно втянула тот и заскулила, теряя остатки сил. И если бы не руки Дениса, то рухнула бы на бетонную дорожку.

— Отпусти…

Я, шатаясь, шла к машине, порылась в сумке, ища воду.

— Она права. Права… Это я сделала тот выбор. Я! Выбрала её, а не тебя. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И ты хочешь, чтобы я поверила, что это можно забыть? Думаешь, сможешь просыпаться по утрам, видеть меня и не вспоминать то, что натворила? Посмотри на меня! Я же всё разрушила собственными руками… Своими руками закопала любовь! Да тебя пока сын держит, рядом со мной проще найти с ним контакт. А дальше? Ты вышвырнешь меня, как отработанный материал, – бутылка воды выскользнула из рук, упала на асфальт, окатывая пыльную серость кляксой влаги. – Меня всю жизнь обманывали. Сначала мама, когда говорила, что отец любит, просто занят очень. А потом оказалось, что отец все это время был занят своими детьми, которых он любил по-настоящему, а не на словах, как меня. Потом Лиля и Ляшко… Ничему меня жизнь не учит. Я ж во всех своих бедах винила только тебя и бабушку Марту, будто и не я вовсе прыгнула тогда на электричку, убегая из города, как дура тупорылая. Ушла, а потом сама и умирала. Каждый день я была в шаге от того, чтобы сдохнуть. Так скажи мне, Раевский, кто я? И почему я должна поверить, что ты не врешь?

— Ты дурочка, – он шагнул мне навстречу, взял руки в свои огромные ладони и согрел.