Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 29 – Ольга ХЕ

— Я НЕ МОГУ! — это вырвалось у него внезапно, и это был уже не рык, а крик настоящей, нескрываемой агонии. Его пальцы впились в ее плечи так, что ей стало больно. На миг его взгляд потерял фокус, уйдя куда-то внутрь себя, и она увидела не наследника, не монстра, а измученного, загнанного в угол зверя, который отчаянно борется с цепями. — Они... я... — он замолчал, сжав зубы, будто спохватившись, снова пытаясь натянуть на себя маску контроля.

И в этот миг, когда его защита дала трещину, она увидела их. Едва заметные, тонкие, как паутинка, серебристые линии, расходившиеся от его висков и скрывавшиеся в волосах. Почти невидимые шрамы. Следы тысяч таких же битв. Следы боли, которую он носил в себе каждый день, каждый час.

Ее собственный гнев внезапно угас, смытый внезапной, острой волной понимания. Ее дар, ее проклятое сочувствие, встрепенулось, уловив ту самую музыку его крови — не яростную и разрушительную, а израненную, одинокую и безумно уставшую.

Они замерли так, грудь к груди, его руки всё ещё сжимали её плечи, её спина впилась в кору дерева. Его лицо было всего в дюйме от её лица. Дыхание сплелось — его горячее и прерывистое, ее — поверхностное и частое. Глаза, ещё секунду назад полные ненависти, теперь выражали смятение и какую-то новую, жгучую интенсивность. Его взгляд упал на её губы, задержался на них. Запах хризантем между ними стал почти осязаемым, густым и пьянящим. Он втянул его, и его веки дрогнули. Это больше не злило его. Это манило. Его внутренний зверь, которого он так старался подавить, тянулся к этому запаху, к этому спокойствию, к ней, предавая его разум и волю.

Он не наклонился. Он рухнул вперёд.

Его губы прижались к её губам с такой силой, что у неё ёкнули зубы. Это не было нежностью. Это был акт агрессии, отчаяния, попытка силой вырвать у нее то, что сводило его с ума — её тишину, её покой. Он хотел раздавить его, уничтожить в самом зародыше, в её устах.

И сначала она застыла. Её разум взвыл от протеста, от оскорбления, от леденящего страха. Её руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть каменную твердыню его тела. Но это было бесполезно.

А потом… потом что-то переключилось.

Его поцелуй, яростный и требовательный, не встречал ответа, и от этой беспомощности в нём вдруг прорвалось что-то ещё. Отчаяние сменилось жадностью, ярость — неистовой, непонятной ему самому страстью. Его грубый захват её плеч смягчился, его пальцы вцепились не в плоть, а в ткань её платья, притягивая её ещё ближе, стирая и без того ничтожную дистанцию между ними. Его губы, сначала просто давящие, стали двигаться — горячие, влажные, настойчивые. В его дыхании, срывающемся на короткие, хриплые вздохи, слышалась не просто злоба, а голод. Жажда. Та самая, что заставляла его зверя тянуться к ней.

И её тело… её тело начало отвечать.

Лёд её гордости дал трещину. Волна жара, чуждая и пугающая, прокатилась по её жилам, сменив привычную прохладу. Её дар, её эмпатия, всегда защищавшая её, вдруг развернулась другой стороной. Она почувствовала не только его ярость. Она почувствовала всё. Глубинную, всепоглощающую боль, ужасающее одиночество, нескончаемую борьбу и — под всем этим — тот самый голод. Голод по тишине, по покою, по ней.

И её собственная, давно похороненная потребность в чём-то большем, чем выживание, отозвалась на этот зов. Её губы, сжатые в тонкую ниточку отпора, вдруг разомлели, дрогнули и… приоткрылись. Не для того, чтобы кричать. А для того, чтобы вдохнуть его.