Книга Гранитная гавань, страница 52 – Питер Николс

И еще была Изабель. Она стояла на центральной лужайке у небольшой бревенчатой хижины, разговаривая с двумя женщинами, средних лет и пожилой. Они задавали вопросы, а Изабель, указывая на элементы дома, с серьезным видом отвечала.

В черно-коричневом костюме семнадцатого века она казалась нездешним существом. Одежда давно минувшей эпохи смотрелась на ней как родная. Он без труда мог представить ее в «Суровом испытании»^[13] в роли Элизабет Проктор. Или здесь, сквозь туман четырех столетий. Но дело было не только в костюме. Он ясно видел ее лицо даже издалека, безо всякого макияжа, без обрамлявших его волос, под льняным чепчиком, скрывавшим бритую голову. Большие темные глаза, асимметричные черные брови. И губы, такие выразительные, когда она говорила и когда молчала.

Он вспомнил ее лицо в нескольких сантиметрах от своего, ее взгляд, прикованный к нему, ее полуоткрытый рот, когда они двигались в такт.

Была ли это любовь? Во всяком случае, могло бы получиться что-то похожее на нее, если бы они оба вели себя решительнее, смогли бы оставить позади прошлое и открыться друг другу. Он был спокоен и счастлив в ее доме, лежа в обнимку с ней на диване, смотря телевизор, читая книги. Вместе с ней готовя еду. Сидя у камина. Зная, что дети могут нагрянуть в любую минуту. У него, когда он был уверен, что Софи с матерью, было бы спокойнее, но ему нравилось бывать у Изабель. Вдали от связей и обрывков его собственной жизни. Нравился ее дом, сто лет назад по частям привезенный сюда на поезде. Уютный простор комнат. Пазы и выступы обшитых панелями стен. Кровать. Изабель. Ее признательность, ее благодарность ему. То, как она достигала пика. Ее тело, длинные белые ноги, то, что они делали вместе и друг для друга. Но больше всего ему нравилось ее лицо. Близко-близко, так, что ее расширенные глаза почти впивались в него.

Они пытались чем-то заняться вчетвером с детьми – водили их на музыкальные мероприятия в оперный театр, возили на остров Маунт-Дезерт, катали на лодках по озеру Мегантик, – но их одиннадцатилетние дети не хотели иметь ничего общего друг с другом и сводили на нет все их усилия, осуждая желание выглядеть «как семья». «Фу-у-у-у».

Семь месяцев. Достаточно долго, чтобы они успели представить все это как один из вариантов будущего.

Все закончилось в считанные минуты.

В то время он еще носил униформу. Вместе с Фрэнком Дагганом они на «Форде-Иксплорере» патрулировали Вест-стрит. Выходили на длинный участок у перекрестка, сразу за городской чертой. Был вечер среды, где-то без пятнадцати десять, ясный, звездный, безлунный. Фрэнк давал ему полезные советы, как с помощью радара определить, кого остановить. Если лишних миль было семь-восемь в час при лимите в сорок пять, беспокоиться не стоило. В такую ночь, при ясной погоде и отсутствии пробок, было логично немного ускориться. Другое дело, если какой-нибудь подросток или просто сумасшедший несся на скорости шестьдесят пять – семьдесят миль, потому что дорога была идеально прямой и вокруг не виднелось ни души.

Патрульная машина была припаркована вдали от света на полпути между светофорами на Семнадцатом перекрестке и Медоу-стрит, точка максимальной скорости двигалась в обе стороны. Мимо проехало несколько машин, большинству из которых было от сорока пяти до пятидесяти двух лет. Все в порядке, сказал Фрэнк, потягивавший кофе из термоса. Он делился ценными фактами о дорожном покрытии. О том, что слабый дождь, даже еле-еле моросящий, хуже ливня. При первой же капле, упавшей на лобовое стекло, нужно снижать скорость. Брызги смешиваются с маслом на поверхности асфальта, и он становится скользким. Люди этого даже не замечают. Ливень гораздо лучше – масло смывается, шины держатся.