Книга Люблю, мама, страница 43 – Илиана Ксандер

Обычно за этими словами следовал многозначительный взгляд.

Теперь все встает на свои места. Мне всегда казалось, что родители не хотят быть вместе – собственно, даже не особо ладили, но были повязаны, как воры, и что-то удерживало их вдвоем.

Наконец-то я начинаю понимать, в чем было дело. После анонимных писем со страницами из маминого дневника эпизоды из ее прошлого обретают свое печальное значение.

— Ну-ну, не вешай нос, – говорит ЭйДжей, ведя меня за руку к ленте багажного транспортера, который я едва не прозевала.

Он всегда улавливает мои настроения, даже когда я пытаюсь их скрыть. В какой-то момент придется сказать ему, как много для меня значат его нынешние поступки. Но, наверное, он и сам знает. Я сделала бы то же самое. Кто, к примеру, просидел возле него трое суток в больнице, когда он серьезно отравился? Не одна из его киберпринцесс и не приятель-хакер. А я. Как всегда. Никто из них не знает ЭйДжея так хорошо, как я. И никто не знает меня так, как он. Даже родители.

— Все будет хорошо, поняла? – Он закидывает руку мне на плечи, и я в кои-то веки ее не сбрасываю.

— Угу, – бормочу в ответ, строя отработанную гримасу притворного недовольства этим чересчур дружеским жестом.

На самом деле его рука на моих плечах меня утешает. Так ведь и поступают друзья, верно? Помогают друг другу в тяжелые времена. Как… друзья.

Внезапно у меня в голове мелькает мысль: как ЭйДжей отреагирует, если я в ответ обниму его за талию? Не будет ли это слишком? Пожалуй, будет.

Полчаса спустя мы едем на арендованной «Хонде» в Бримвилл, где находился приют. В дороге я всегда включаю какой-нибудь мрачный плейлист, но на этот раз за музыку отвечает ЭйДжей – и он ставит группу Matchbox Twenty. Музыка задорная, она поднимает мне настроение, и я, усевшись повыше, выглядываю в пассажирское окно.

Серые осенние краски окружают нас, пока мы мчимся по продуваемой всеми ветрами дороге. В Небраске заметно холоднее, осень подходит к концу. Хотя дождя нет, небо совсем серое, как и остатки листвы. Кажется, все вокруг гниет и рассыпается в прах. Терпеть не могу этот переход от поздней осени к зиме, когда почти все листья облетели и природа похожа на депрессивную картину в монохроме.

Крепче запахиваюсь в кардиган, хотя в машине тепло. ЭйДжей тихонько подпевает музыке в динамиках. Он не заговаривает со мной, как будто давая мне возможность лучше прочувствовать местность, в которой мама росла.

Час спустя мы въезжаем в маленький городок и паркуемся у сетчатой ограды, окружающей коричневое двухэтажное здание с полукруглым входом и темно-синей дверью. Над ней вместо вывески красуется граффити: слово «АД», выписанное черными заглавными буквами с потеками краски.

— Очаровательно, – говорит ЭйДжей, глядя на здание через окно машины, и поворачивается ко мне. – Хочешь выйти?

Я пожимаю плечами, потом решаю, что стоит хотя бы сделать фотографии этой дыры – для своего архива. Беру парку с заднего сиденья и вылезаю на холод.

— Угнетающее зрелище, – заключает ЭйДжей, когда мы с ним подходим к ограде и оглядываем серую траву, переросшую и замусоренную, и коричневые стены приюта, разрисованные граффити. Дыры в окнах, проделанные, кажется, брошенными в них камнями, придают картине еще большую тревожность.