Книга Покаяние, страница 101 – Кристин Коваль

— Не смей говорить, что я недостаточно навещаю Нору. Никогда. – Он засунул тарелку в посудомойку и, топая, поднялся наверх.

Этот гнев, пусть и заслуженный, испугал Энджи. Она наклонилась, поправила тарелку и проглотила свою реплику. Сразу после случившегося сильным был он, ну или если не сильным, то способным отбросить эмоции. Но теперь Дэвид сдает: забывает есть, не разговаривает с ней и не видится с Норой, не ходит на встречи по ее процессу, – и сильная теперь Энджи, теперь она поддерживает Нору, оплачивает расходы на юристов и готовит ужины.

Теперь она встречается с Джулианом. Она запретила себе думать о том, что на самом деле значит для Джулиана защищать Нору.

Энджи снова сидит в минивэне и ищет хорошие воспоминания: «Раньше я была кем-то. Я была художницей. Я создавала произведения искусства и привносила в мир смысл. Я помогала другим увидеть красоту, которая иначе оставалась невидимой».

* * *

Несколько дней спустя к ней домой неожиданно приходит Джулиан, в одной руке у него букет, в другой – портфель, и Энджи стоит у двери, гадая, зачем он здесь. Мартина, придерживаясь принципа «никакого стресса, никакой юриспруденции», все еще восстанавливается дома, а Дэвид все еще в Нью-Мексико.

— Разрешишь войти? – спрашивает Джулиан.

Она открывает дверь, не зная, что сказать.

— Это для Дианы, – говорит он и протягивает цветы. Отчасти Энджи видит его сейчас так же ясно, как и тогда, когда они были вместе. Некоторые его черты знакомы, как старая привычка. Чуть кривоватая улыбка, которая зажигалась, когда он кого-нибудь разыгрывал. Пристальный взгляд, которым он рассматривал собеседника, как будто пытаясь разгадать секрет, как будто тот, с кем он говорит, – самый важный сейчас человек. У него такая же стрижка, хотя прошло почти тридцать лет, но волос у него заметно убавилось. Бороды тоже нет. И все же что-то фундаментальное в нем изменилось. Шутит он теперь меньше, но дело не в этом. Джулиан начал становиться серьезнее давно, еще в Нью-Йорке, когда ему было чуть за двадцать, а теперь при встречах у них нет поводов для смеха. И дело не в морщинах и не в коже, которая начала обвисать, как это и бывает у тех, кто уже немолод. У Энджи тоже все это есть. Он, видимо, не пьет, иначе не продержался бы на работе столько лет и не женился бы на психотерапевтке. Если бы он до сих пор пил, Маюми бы почуяла это и сбежала, хотя Джулиан всегда умел скрывать свой алкоголизм.

— Для Дианы… Ты хотел сказать, для Нико?

Джулиан качает головой и смотрит на Энджи странным взглядом.

— Нет, для Дианы. Сегодня двадцать восьмое февраля. Я приехал встретиться с экспертом, который, возможно, будет полезен на суде, и хотел почтить память твоей сестры.

Энджи должна была бы чувствовать облегчение, ведь он принес ей цветы не в качестве романтического жеста, пока Дэвид в отъезде, но чувствует разочарование. А затем, так же стремительно – стыд. Она идет в кухню и устраивает целое представление с поиском вазы, чтобы Джулиан не увидел, как она краснеет, и не догадался о ее предположении. Может, он и не изменился. Может, она посчитала так только потому, что изменилась сама. А может, все промежуточные этапы и их прожитые отдельно друг от друга жизни просто невозможно понять.

— Знаешь, я ведь не был здесь с тех пор, как уехал из Лоджпола, – говорит Джулиан. – А дом хорошо сохранился. – Он, конечно, лжет, но такой уж Джулиан: всегда вежлив, всегда тактичен.