Книга Покаяние, страница 117 – Кристин Коваль

В Лоджполе, когда она разговаривала с Джулианом по телефону, идя по темным улицам домой из ресторана, у нее не всегда получалось вспомнить, каково это – прикасаться к его коже, ерошить ему волосы или находиться в его крепких объятиях, потому что он словно бы существовал только в Нью-Йорке. А в Нью-Йорке ей порой казалось, что Дэвид существует только в Лоджполе, хотя она практически слышала, как он подтрунивает над чьим-нибудь экстравагантным нарядом или жалуется на выхлопы от такси и автобусов.

Жизнь в двух мирах изнурила Энджи, и она гадала почему: из-за того ли, что любила (если вообще любила) и предавала сразу двоих, или из-за болезни Роберто и осознания, что он не поправится.

Однажды, когда в Лоджполе была уже поздняя ночь, а в Нью-Йорке – еще позже, и она шла домой и разговаривала с Джулианом, на Энджи спикировала сова. Размах ее тихих крыльев был примерно полтора метра, почти как рост Энджи, а когтистые лапы свободно висели в воздухе. Птица скользнула над ее головой и пролетела дальше прежде, чем Энджи успела понять, что произошло. Был март, и в это время совы обычно начинают вить гнезда для семьи, которой им только предстоит обзавестись. Роберто удивил всех, в том числе и врачей, тем, что был еще жив и, несмотря на слабость, сопротивлялся болезни.

— Господи, – сказала Энджи.

— Что такое? – обеспокоенно спросил Джулиан.

— Мной решил поужинать виргинский филин. Видимо, я сегодня похожа на кролика.

Джулиан на другом конце провода молчал – было слышно только его дыхание, хотя он, по идее, должен был рассмеяться.

— Джулиан?

— Сегодня суд вынес решение. По делу Рэнди. – Язык у Джулиана слегка заплетался, и Энджи не могла понять, пьян он или плачет. Судя по тому, как дрожит его голос, новости плохие.

— И что?

— Мы проиграли. По всем пунктам.

— Значит, пожизненное осталось в силе?

— Да.

— И больше ничего нельзя сделать? Подать апелляцию куда-нибудь еще?

— Это и была апелляция, – резко ответил он. – Ты же знаешь.

— Я хотела сказать… Не знаю. Это так несправедливо, что у меня даже нет слов.

— Мы ведь уже это обсуждали. Причина и в самом этом никудышном законе, и еще в том, что Рэнди – черный. Бороться с расизмом в этой системе почти нереально. Мы ведь столько раз об этом говорили, ты что, не помнишь?

— Джулиан, мне очень жаль. Правда.

Он вздохнул.

— Завтра мне придется сказать ему, что остаток жизни он проведет в тюрьме. Как мне это сделать?

— Я не понимаю, – сказала Энджи. – Ты же говорил, что он не принимал участия в ограблении и не стрелял. И на момент первого преступления ему было четырнадцать. Как его вообще могли приговорить к пожизненному?

— Когда ты возвращаешься? – спросил Джулиан жалобно, как ребенок.

— Ты ведь знаешь, – ответила Энджи. – Все как обычно, две недели я здесь, две недели – в Нью-Йорке.

Снова повисла тишина, и она услышала, как он сглатывает.

— Ты что, пьешь?

— Ты не можешь постоянно вот так бросать меня, – сказал он и повесил трубку.

Тишина в трубке гулко отдавалась у Энджи в ушах, и она захлопнула телефон и пошла дальше. Как и всегда, когда он пил, она и беспокоилась, и злилась, но больше не могла считать себя оскорбленной невинностью. Она могла и не оставаться здесь на две недели каждый раз. Было бы правильно вернуться в Нью-Йорк раньше срока и поддержать Джулиана, но ей просто этого не хотелось. Полная луна освещала чернильное небо, но затмевала созвездия, и единственное, о чем Энджи подумала, было: «Если тот филин вернется, то легко меня найдет». Она засмеялась – смех отдавался в ушах горьким эхом – и зашагала дальше.