Книга Ты станешь моей, страница 8 – Кейт Морф

— Ладно, буду носить. Только я и пользоваться им не умею.

— Тут все просто. Здесь есть инструкция по применению. Но запомни одно: распылять на расстоянии вытянутой руки.

Папа демонстративно показывает как.

— И не балуйся с ним. Используй только по назначению. Например, если кто-то полезет к тебе… с поцелуем.

— Пап! — я вскидываю голову, а он улыбается, как будто специально подловил меня.

Мои щеки начинают пылать.

— Все, все, — он поднимает руки, сдается. — Больше не буду. Просто будь осторожна, хорошо?

— Обещаю, — киваю я.

Папа встает, ласково и быстро поглаживает меня по голове.

— Спокойной ночи, Анна.

— И тебе, пап.

Когда он уходит и закрывает дверь, я еще несколько секунд держу в руках перцовый баллончик. Потом кладу его в рюкзак, прямо в передний карман. Там, где кошелек и ключи. Потому что знаю, если он просит, значит, все не просто так.

Параллельно я слушаю, как папа уходит по коридору, тихо и по-военному. Щелкает выключатель в кухне, мама, наверное, накрывает ему ужин. У них слаженный тыл.

А я медленно поднимаюсь, и снова пододвигаю стул к шкафу. Забираюсь, тянусь. Коробка снова в моих руках. Черная и немного пыльная.

Девичьи секретики.

Я осторожно опускаюсь на пол, сажусь, подогнув ноги под себя. Открываю крышку.

В нос ударяет запах, немного пыли, немного прошлого.

Сверху — заколки, какие-то совсем детские. Резинка с плюшевым медвежонком.

Зачем я это храню?

Кусочек засохшей розы, перевязанной ниткой. Жетон из фотокабинки. Сломанный браслет из бисера, который мне подарили в лагере, квиток от билета.

Я улыбаюсь. Перебираю каждую вещицу с нежностью и трепетными воспоминаниями.

Ничего из этого не имеет смысла, но имеет вкус. Вкус чего-то... потерянного.

Я копаю глубже.

На дне лежит фотография. Цвет слегка выцвел. Лица чуть размыты.

На ней — я, мне тут четырнадцать. Точнее... я так думаю.

Рядом стоят пятеро ребят: две девчонки и три мальчика. Все улыбаются. Все молодые.

Провожу пальцем по лицу одной девушки, потом поглаживаю парня в капюшоне.

Откладываю фото, взгляд падает на маленький бархатный мешочек. Я развязываю шнурок.

Мне на ладошку вываливается слегка почерневший серебряный крестик. Цепочка чуть спуталась. Я осторожно распутываю ее, почему-то не хочу, чтобы она порвалась.

На обратной стороне крестика нанесена гравировка. Изогнутыми, чуть неуверенными буквами.

«Моему ангелу Артёму».

Я замираю, холод ползет по спине. Я никогда не носила этот крестик.

Гипнотизирую его, словно он сейчас что-то скажет. Словно в моей памяти что-то вспыхнет.

Я сжимаю крестик в ладони. Сильно. До белых костяшек.

Он молчит, а у меня в голове — белый шум.

Артём

Ночь воняет сыростью и бензином.

Я иду по узкой улице, черные берцы вязнут в грязи. Здесь даже фонари светят тускло, будто боятся осветить лишнее. Свидетели в таких подворотнях ни к чему.

За поворотом показывается крыло ржавого козырька над подвалом, дверь с облупленной краской и запахом железа, крови и сигарет.

Место, где пахнет злостью, где стены слышали стоны боли и хруст костей.

Я толкаю дверь плечом, старые петли гнусаво поскрипывают.

Прохожу мимо высоченных амбалов, каждый провожает меня хмурым взглядом.

В полумраке сидит Боров. Лысая башка, толстые пальцы обвивают стакан с виски. Щеки обвисли, а глаза острые.