Книга Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок, страница 120 – Мелвилл Дэвиссон Пост

Вся округа поднялась на ноги, и подозреваемого настигли у подножия гор. При нем был узел с запасной одеждой, на плече висело длинноствольное охотничье ружье. Вот какую историю он рассказал: Марш рассчитался с ним в то утро, и работник в полдень вышел из дома, но забыл свое ружье и вернулся за ним. До фермы он добрался около четырех часов, прошел на кухню, снял ружье с кизиловой подставки возле камина и сразу вышел из дома. Он не видел Марша и не знал, где тот находился. Работник заявил, что его ружье заряжено одной большой свинцовой пулей – он зарядил его, чтобы убить бродячего пса, который иногда подходил к дому, но недостаточно близко, чтобы его удавалось подстрелить. Когда Тейлору указали, что сейчас ружье разряжено, подозреваемый изобразил удивление и сказал, что не стрелял из него и до сего момента не замечал, что оно разряжено. На вопрос, почему он так внезапно решил покинуть наши места, он ничего не ответил.

Работника доставили обратно, поместили в окружную тюрьму, и теперь он предстал на сентябрьском заседании окружного суда.

Суд собрался рано. Хотя судья Саймон Килрейл был землевладельцем и жил в своем загородном поместье примерно в полудюжине миль отсюда, утром он приезжал верхом в здание суда, а вечером возвращался домой с юридическими документами в седельных сумках. Законником он становился только на время судебных заседаний, в остальное время убирал сено и пас скот, а также пытался приумножить свои земли. Как и любой другой человек в горах, он усердно занимался сельским хозяйством и не меньше остальных жаждал заполучить еще акр-другой земли.

В Вирджинии владение землей было знаком отличия. Мистер Джефферсон аннулировал титулы, пожалованные Георгом Третьим, и только земля оставалась признаком знатности. Судья хотел стать одним из знатных землевладельцев и уже проделал немалый путь к достижению своей цели. Но, когда собирался суд, он становился юристом и восседал на своем месте такой же бессердечный и такой же резкий на язык, как и любой из английских судей.

Думаю, на этом процессе присутствовали все, кроме младенцев и престарелых. Мой дядя Эбнер и чудаковатый старый доктор Сторм сидели на скамье у центрального прохода, а я – позади них, потому что был еще подростком, которому позволили лицезреть, как ужасен и суров закон.

В центре всеобщего внимания находился, несомненно, подозреваемый – он восседал на скамье подсудимых с невозмутимым видом человека, безразличного к жизненным проблемам. Но не все глядели только на него: мой дядя Эбнер и Сторм наблюдали за девушкой, которая обычно пекла для Марша и убирала в его доме. Она была красива своеобразной красотой: темноволосая и темноглазая, как цыганка, с нравом переменчивым, как апрель, полный грозы и солнца. Девушка сидела среди свидетелей, сжимая в руках маленький носовой платок, и нервничала так, будто вот-вот могла забиться в истерике. Мне подумалось, что именно по этой причине старый доктор и посматривал на нее. То на ее глаза наворачивались слезы, то она с вызывающим видом вскидывала голову и мяла в пальцах платок, завязывая его узлом. В зале многие были напряжены и многие свидетели встревожены; наверное, я бы не обратил внимания на девушку, если бы не перешептывания Сторма и моего дяди Эбнера.