Книга Оревуар, Париж!, страница 113 – Алексей Хренов

Шмугель вышел на цель аккуратно, как на учениях, и с первого захода они высыпали всю загрузку. «Хенкель» за секунду стал легче, будто выдохнул и вспух вверх. Внизу распустились чёрные цветы разрывов, крыша одного из строений неловко завалилась внутрь, что-то взметнулось пылью.

— Накрыли! — заорал штурман с таким восторгом, словно лично подписал акт о капитуляции аэродрома.

Шмугель позволил себе короткую, сухую мысль о том, что сегодня, похоже, всё сложилось удачно.

И в этот самый момент проснувшаяся французская зенитка решила, что удачи им на сегодня достаточно.

Под хвостом прошла длинная очередь малокалиберных снарядов. Самолёт несколько раз вздрогнул, как человек, которому резко дали под дых. Что-то металлически хрустнуло, и за правым двигателем потянулся широкий белёсый след.

Шмугель дёрнул рычаг выпуска радиатора, пытаясь хоть как-то облегчить жизнь мотору, но механизм заупрямился и остался на месте.

— Заклинило, — со злостью подумал пилот.

Стрелка активно поползла в красную зону с упрямством, которое не оставляло пространства для оптимизма. Прошла минута-другая, и ему пришлось глушить двигатель.

Правый мотор затих, винт встал, и «Хенкель» сразу стал тяжелее.

Шмугель выкрутил штурвал влево почти до упора, дал максимальный газ левому мотору, добавил левую ногу. Самолёт буквально повис у него на руках.

— У нас несколько дыр в крыле, — мрачно сообщил штурман, будто речь шла о новом способе вентиляции.

— Я догадываюсь, — процедил Шмугель.

Он попробовал заложить разворот, но машина всё норовила свалиться на раненое крыло. Каждый градус крена давался с усилием, как если бы правое крыло поднимали вручную.

В итоге они ползли почти прямиком на центр Парижа, закладывая очень пологий левый разворот и одновременно теряя высоту.

Разворот получался тяжёлым, радиусом километра четыре, если не больше. «Хенкель» нехотя переваливался с крыла на крыло, теряя высоту — метр в секунду, полтора. Шмугель смотрел на приборы, потом на горизонт, потом снова на приборы и понял, что разворот выводит его прямо на центр города.

Слева вдали, в разрывах облаков, вырастала Эйфелева башня — тонкая, ажурная, похожая на гигантскую иглу, воткнутую в сердце Парижа. До неё было километров пятнадцать, но в прозрачном майском воздухе она казалась куда ближе.

— Курс! — крикнул штурман. — Мы выходим прямо на чёртову железяку!

— Да вижу я, куда мы прёмся, — оборвал его Шмугель. — Куда можем, туда и летим.

31 мая 1940 года. Небо в района Ле Бурже, Франция.

Лёха вывел свой «Бостон» из пикирования на высоте километра и, послушавшись такого симпатичного штурмана, взял направление на Париж.

Город сначала был серой дымкой вдалеке, потом проступили дома, потом — тонкая игла, вырастающая над всем остальным. Эйфелева башня появилась из марева, как мачта гигантского корабля, застрявшего в каменном море.

— Стрелок, как ты там? — поинтересовался Лёха, крутя головой по сторонам, оглядывая горизонт. — В Ле Бурже сядем? Или будем до дома тянуть? Там ещё сотня километров.

— Жан-Мари, что с ногой? — влез озабоченный голос Жизель. — Это лишних пятнадцать минут.

Сзади донёсся короткий ответ сквозь шум моторов:

— Нога на месте. Кровит немного, но вроде основное я остановила. Вот только дёргает её уж больно сильно.