Онлайн книга «Оревуар, Париж!»
|
— Ничего! — орал он. — Ничего, ты мне за всё ответишь! За всех своих ублюдков! Кишки по веткам развешу! Лёха кивнул, насколько позволяла голова, понимая немца через слово на третье. — Как прям, так сразу, — сказал он миролюбиво и тут же подумал, что если его сейчас расстреляют, то исключительно за произношение. Немец этого, к счастью, не понял. Перед ними, чуть поодаль, торчала разгромленная «восемь-восемь». Почти целая — ствол на месте, затвор открыт, словно ожидая очередного снаряда, только прицел разбит вдребезги. И потому вся эта махина теперь смотрелась особенно бессмысленно, как идеально исправный инструмент, у которого выбили глаза. Вокруг живописно лежали тела — в самых неудачных позах, какие только может придумать человеческая фантазия в состоянии агонии. Немцев было всего двое. Один, с винтовкой, встал у Лёхи почти заботливо — расставил ноги, упёр приклад в плечо и наставил ствол прямо ему в грудь. Второй, с автоматом, пошёл к зенитке. Он шёл медленно, матерясь и размахивая руками. Заглядывал под лафет, пинал сапогом тела, наклонялся к раненым и каждый раз орал в сторону напарника: — Один! — Два! — Семь! Семь, чёртовы британцы! Он замолчал, потом вернулся и добавил с явным разочарованием: — Вилли! Бегом к командиру! Доложишь, что зенитчиков всех перебили, трое еле живых. И я взял в плен одного из диверсантов. Потом он посмотрел на валяющегося Лёху и добавил, злорадно улыбаясь: — Диверсант тоже ранен. И несколько раз. Лёха лежал, моргал и старательно собирал мир обратно в одну картинку. Получалось плохо. Голова гудела, тело не очень слушалось, а главное — мысль о побеге выглядела откровенно издевательской. Он попробовал пошевелить рукой — рука пошевелилась. Это уже было обнадёживающе. Он медленно повернул голову. Немец с винтовкой активно шевелил поршнями, исчезая в листве. — Семь… Это я удачно поохотился, — донеслось от зенитки. Лёха перевёл взгляд обратно на автомат. Потом — на ботинки немца. На лицо усатого. Потом на дерево слева. Потом снова на ботинки. И лицо усатого ему совсем не понравилось. — Суко, если уж сбегать, то сейчас. Потому что дальше будет только хуже, — подумал Лёха. Он глубоко вдохнул, выдохнул и стал прикидывать, с какой именно глупости начать. — Ну, — прорычал усатый, доставая нож, — сейчас посмотрим, что у тебя внутри. 18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция. В этот самый момент, когда нож ухмыляющегося немецкого садиста замер в каком-то жалком сантиметре от глаза нашего смелого, но глупого героя, вдали послышался тарахтящий звук. Не выстрел, не крик — именно звук, знакомый, механический и до боли неуместный в сложившейся ситуации. Звук стал громче, резче, и на другой конец поляны вкатился мотоцикл с фельджандармом за рулём. Усатый замер. Плотоядно ухмыльнулся в лицо и аккуратно, с сожалением, убрал нож, переложил руки на автомат и повернулся к источнику шума. И тут Лёха с холодным ужасом узнал торчащие из-под каски жандарма тёмные кудряшки. — Только не это… — вихрем пронеслась мысль. Усатый, впрочем, видя знакомую форму, слегка расслабился, но на всякий случай рявкнул: — Хальт! И поднял левую руку в останавливающем жесте, как дирижёр, который всё ещё надеется спасти концерт. |