Онлайн книга «Оревуар, Париж!»
|
Роммель проводил их взглядом. — А вот, — сухо и едко заметил он. — И торжественный парад над нашими могилами. Картина вдруг сложилась целиком и без иллюзий. Фланги открыты, как ворота амбара. Снабжение вытянулось в нитку, которую достаточно где-то просто перерезать. Танки ушли вперёд с таким энтузиазмом, будто война — это скачки, а не арифметика. И если такие налёты продолжатся, дивизия скоро будет воевать не с англичанами, а с отсутствием бензина и снарядов. Через несколько часов в штаб ушёл пространный доклад. Официально — о повышенной воздушной активности противника и угрозе коммуникациям. Между строк — просьба слегка притормозить азарт и подтянуть в наступление пехоту, снабжение и здравый смысл. Наверху сложили всё в одну стопку: танковые клинья ушли слишком далеко, тылы запыхались, авиация противника чувствует себя в глубине как дома. Картина получалась нервная. 24 мая 1940 года. Шарлевиль-Мезьер, провинция Арденны, Франция Река Мёз текла себе спокойно, будто на ней не висела судьба половины Европы. В здании бывшего лицея, который теперь служил штабом группы армий «А», по коридорам пахло бумагой, кожей сапог и тревогой. На столах — карты, циркули, флажки. На лицах — сдержанная немецкая сосредоточенность. Утром на ближайший аэродром опустился Fw 200 «Кондор» из Берлина в сопровождении эскадры истребителей. Из него вышел человек, который любил резкие и волюнтаристские решения и ненавидел неприятные сюрпризы. Гитлер лично прибыл к генерал-полковнику фон Рундштедту — командующему группой армий «А», старому пруссаку, аристократу, который смотрел на блицкриг так же, как опытный кавалерист смотрит на слишком ретивого жеребца: и красиво, и шею можно сломать. В штабной комнате собралась верхушка германского военного разума: фон Рундштедт — холодный и безупречно выбритый, Кейтель — вытянутый и сухой, Йодль — с блокнотом и видом человека, который потом всё аккуратно оформит, Зоденштерн и Блюментритт — люди карт, стрелок и сухих формулировок. Фон Рундштедт, не повышая голоса, произнёс то, что говорил уже сутки: — Танки ушли слишком далеко. Фланги открыты. Пехота отстаёт. Если союзники ударят с юга — мы получим шикарный собственный котёл. Гудериан в это время рвался к каналу Аа, в пятнадцати километрах от Дюнкерка, и мысленно уже ставил флажок на Ла-Манше. Но его здесь не было. Здесь собрались более осторожные люди. Гитлер слушал. Он любил скорость. Но ещё больше он любил контроль. В докладах мелькала строчка о налётах на тыловые колонны. О сожжённых и взорванных колоннах снабжения. О перебоях связи. О «значительной активности авиации противника». Геринг, как водится, пообещал: — Мои люфтваффе сами утопят англичан в море. Танки пусть отдохнут. Фон Рундштедт кивнул едва заметно. Вот это ему нравилось. Танки в резерв. Пехота подтянется. Всё аккуратно, всё по плану. Гитлер подошёл к карте. Внимательно рассмотрел условные значки танковых дивизий и противостоящих им сил, даже провёл пальцем по клиньям, уже почти упёршимся в побережье. — Слишком быстро, — сказал он негромко. — Слишком далеко. В комнате стало тихо. Около полудня он произнёс своё решение — спокойно, почти буднично: — Танковые части остановить на достигнутых рубежах. Закрепиться. Уничтожение противника возложить на авиацию и пехоту. |