Книга Оревуар, Париж!, страница 68 – Алексей Хренов

«Haltebefehl».

Штаб Рундштедта оформил приказ. Связисты передали его в войска.

Гудериан получил распоряжение, когда его передовые части уже нюхали солёный воздух канала. Он рвал и метал. Ходили слухи, впрочем совсем не достоверные, что он сорвал с головы фуражку и долго и яростно топтал её ногами, говоря какие то нехорошие слова под нос. Но он подчинился.

Клинья замерли.

Через несколько дней триста тридцать восемь тысяч — 198 тысяч англичан и 140 тысяч французов — погрузятся на корабли в Дюнкерке, бросив всё тяжёлое вооружение.

Историки потом будут спорить, кто виноват: осторожность Рундштедта, амбиции Геринга, употребление «первитина» танкистами или колебания Гитлера.

Но где-то внизу этой пирамиды решений тихо лежала ещё одна причина.

Четыре бомбы.

Колонна с боеприпасами.

И гороховая каша на сапогах Роммеля.

Это всё будет через два дня. А пока над Францией один бомбардировщик «Бостон» улепётывал домой, коптя американскими моторами и дрожа от перегрева.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Пока в высоких штабах внимательно переклеивали флажки по карте и осторожно обсуждали стратегическую глубину мысли вождя, над Францией одинокий DB-7 «Бостон» на полном газу решал куда более прозаический вопрос.

Он улепётывал домой, коптя американскими моторами так, будто собирался оставить автограф на всём французском небе, и дрожал от перегрева двигателей.

А сзади, придавая происходящему особую остроту и пикантность, стремительно неслись аргументы немецкой авиационной школы, явно настроенные на исключительно плотное и личное знакомство.

Охота начиналась.

— Анри! Командуй, сколько там до «мессеров» и что они делают. Будку свою пока не открывай, попробуем оторваться на скорости.

«Бостон» ревел, как обиженный бык, ткнутый в задницу пикой тореадора. Лёха двинул рычаги вперёд до упора, загнав движки во взлётный режим. Обороты подползли к красной черте и дрожали там, как нервная студентка на экзамене.

— Ну, товарищи Пратт и Уитни! Покажите всю загнивающую мощь проклятого буржуинского моторостроения! — произнёс наш герой, почти колдуя над своим аэропланом.

Машина разгонялась — по меркам сорокового года очень даже бодро.

Он по миллиметру отрегулировал шаг винтов, дал смесь богаче, выжимая из наддува уже неразрешённое, будто подкармливал моторы перед дракой.

Но сверху, из прозрачной синевы, уже скользили серые силуэты. Они не спешили. Они просто падали — и от этого становилось не по себе. На их фоне «Бостон» казался почти неподвижным.

— Лейтенант! За нами отделились. Четверо! Или пятеро… Не понять. В цепочку выстроились. Четверо! Точно четверо! Идут цепочкой, дистанция километра три, выше нас на две тысячи.

Лёха чуть отдал баранку от себя, словно физически подталкивая самолёт вперёд. Высотомер дрогнул, стрелка медленно поползла вниз — триста… двести семьдесят… двести пятьдесят метров.

На бреющем его «Бостон» если и проигрывал «мессершмиттам» в скорости, то совсем не много. Был почти на равных.

А дальше уже всё упирается не в таблицы характеристик, а в детали: насколько устали моторы, какого качества бензин плещется в баках, и сколько твёрдости и упрямства осталось у пилота держать машину ровно над несущейся так близко землёй, когда небо начинает стрелять в ответ.