Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 10 – Алексей Хренов

— Ты знаешь, Лёша, ты мне как брат, после всего в Испании, поэтому говорю, что думаю, — Илья говорил тихо, глядя куда-то вперёд. — Многих моих начальников, коллег… да что там — друзей, арестовали. Просто исчезли, телефоны не отвечают. Но как? Как так вышло, что люди, которым революция дала всё — хлеб, власть, смысл жизни — вдруг оказались «врагами народа»?

— Многих? — уточнил Лёха.

— Да, многих. А кто остался — боятся даже близко подходить. — Илья замялся. — В оппозиции не состояли, никуда не ездили… Стали замкнутыми, раздражительными.

— А что говорят?

— Говорят… — Старинов пожал плечами. — Следствие разберётся. Я после допроса в НКВД был второй раз у Ворошилова. Чекисты допытывались, зачем закладывали тайные партизанские базы в тридцати километрах от границы. А их закладывали по личному распоряжению Ворошилова! Он при мне звонил Ежову, оправдывался, в конце попросил меня не трогать, сами, мол, примем меры. Ещё говорят, что Сталин сам занимается кадрами.

Последнюю фразу он произнёс с уверенностью человека, для которого это звучит как «сам Господь распределяет судьбы».

Лёха смотрел на Илью с жалостью. Ему-то было проще. Он знал. Точнее, он знал результат. Знал, чем это всё кончится. Но даже в его будущем — при всём изобилии архивов, книг и документов — не было единой версии, объясняющей всё. Были десятки, сотни предположений. Историки, учёные и политики приводили разные объяснения, но не приходили к единому выводу.

— Илья, — тихо сказал Хренов, — я тебе про причины всей этой вакханалии сказать ничего не могу. Я не товарищ Сталин.

— Думаю, что и в тридцать восьмом это ещё отольётся армии и флоту по полной. К тридцать девятому немного утихнет. Сейчас многих молодых командиров поднимут сразу через одно, через два звания… поставят на дивизии и корпуса… и многие не справятся.

— И опять начнут искать виноватых? — мрачно уточнил Илья.

Лёха просто пожал плечами, мол, сам понимаешь.

Они продолжили молча идти, снег монотонно скрипел под ногами. Взгляд Старинова блуждал где-то в стороне, как будто он пытался в уме сложить разломанный пазл.

— Я не понимаю, — сказал он наконец, — мои знакомые, мои товарищи… они не могли стать предателями.

Илья… он искренне верил в гений товарища Сталина. И верил, что его знакомые и друзья не могли быть предателями. И при этом не мог совместить несовместимое — как при всей своей верности они всё равно оказывались в подвалах НКВД.

Старинов помолчал, потом коротко кивнул, но в этом кивке Лёха увидел не согласие, а упрямое нежелание принимать действительность.

— Пошли! Аня ждёт! — впервые улыбнулся Илья.

— Пошли! Будущий дедушка советского спецназа! — согласился Лёха.

Декабрь 1937 года. Кремль, город Москва.

Меньше всего из всей московской суматохи на Лёху произвела впечатление сама процедура вручения орденов и торжественной грамоты Героя. Сидя в душном зале Верховного Совета, он успел прекрасно вздремнуть во время официальной церемонии. Престарелый всесоюзный дедушка, товарищ Калинин, нацепив очки и представленный собранию как председатель Президиума Верховного Совета, с выражением вселенской важности долго и нудно зачитывал что-то по бумажке, иногда сбиваясь на фамилиях.

Лёха, спасаясь от сна, занялся любимым развлечением — начал считать, сколько раз дедушка похвалит солнцеликого товарища Сталина. На тринадцатом упоминании он отвлёкся на шикарный молодой зад, плотно обтянутый форменной юбкой, сидящей по диагонали от него. Видимо, неудобный стул или ещё какие-то причины заставляли обладательницу крепкого тыла время от времени ёрзать, и в один момент, кажется, мелькнул край пояса от чулок. Или не мелькнул — уже неважно. Мозг молодого и пока одинокого мужского организма решил, что мелькнул, и именно для него, и тут же начал рисовать несанкционированные фантазии, без малейшего уважения к «мировому коммунизму».