Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 36 – Алексей Хренов

* * *

Придирчивому наблюдателю могло бы показаться, что взрывов было несколько — один и вовсе так исключительно сильный. Мы им возразим — ведь бомб подвесили аж четыре штуки!

Но скрытый философский смысл знали лишь особо доверенные люди на сторожевике и в штабе флота. Там ухмыляющийся боцман уже торопливо прятал маленькую машинку подрыва, а пара специально отобранных командиром краснофлотцев спешно выбирали из воды обрывок кабеля, уходившего в сторону парохода.

Как выразился наш герой, организуя этот показательный «блудняк»:

— Пара ящиков тротила в трюме мишени исключительно улучшает точность бомбометания!

А на поверку оказалось, что тротила решили не жалеть.

Когда Лёха явился к начальнику минно-торпедной части флота, капитану 1-го ранга Кузьмину, тот сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Лёха скромно протянул свою петицию. Николай Гаврилович взял её, внимательно пробежал глазами, потом чуть прищурился, снова перечитал снова и вдруг усмехнулся.

— Значит, два ящика тротила… — протянул он, беря карандаш. — Два… — он аккуратно приписал справа нолик, превращая скромные Лёхины «2» в солидные «20». — Вот так будет правильно.

Он откинулся в кресле и посмотрел на Лёху с лукавой улыбкой.

— Понаберут дилетантов во флот, а потом удивляются, почему в мишень попасть не могут. Это вам, молодой человек, не цирковое представление, а серьёзное дело, исключительной политической важности! — улыбнулся и добавил, — Ты там давай, глаз во время зажмуривай, целься лучше!

Лёха, в шоке кивнул и забрал бумагу обратно. Как оказалось стандартный ящик рассчитан на двадцать килограммов тротиловых шашек…

Но инициатива имеет инициатора. Советский народ, если уж и делает какое-то западл… безобразие, то отдается этому со всей широтой своей коммунистической души.

Моряки сторожевика решили тоже внести свой вклад эффект и погрузили прямо к ящикам с тротилом с десяток бочек с соляркой. От себя и для усиления агитационного эффекта. А труженики порта, где в последнее время числился на приколе «Какася», на всякий случай крепко задраили трюмы, не заботясь о тоннах угольной пыли, осевшей на стенках, дне и люках.

* * *

Товарищ Смирнов, сверкая на солнце вздыбленной шевелюрой и отполированным воздухом лицом, медленно повернулся к Кузнецову. Лицо у него оставалось строгим, но глаз дёргался, голос дрогнул и стал слегка заикаться:

— Пи***еец… Ви…вижу, Ти-и-хо-о-океанцы ответственно подходят к боевой подготовке… Пи***еец вам… вашим врагам п-п-полный наступает… Какой м-м-муда… то есть кто б-б-был пилотом?

Кузнецов, во-время придержавший свою шапку, с трудом сумел улыбнуться уголком губ и почти спокойно ответил:

— В-ваш п-протеже, Хренов.

И Смирнов, впервые за весь день, перестал кивать снисходительно. Он просто в ужасе смотрел на залив, где на месте старого парохода клубился дым, а вода ещё кипела от взрыва, и задумчиво произнёс:

— От этот Хрено… Бл**ть! Какая в жопу «Какася»! Это бл**ть, «Хуяся»!

Кузнецов, всё ещё оглушённый грохотом и стоявшим в ушах звоном после взрыва, на секунду прикрыл глаза. Перед ним всё ещё стоял тот самый огненный цветок, что распустился на месте парохода-мишени. Он уже собирался доложить ошарашенному Смирнову, но вдруг, как назло, память выдала образ Хренова — вечно со своими шуточками и словесными выкрутасами. И в голове всплыло его фирменное словцо, сколоченное на скорую руку из испанского «Perdón».