Книга Запертый сад, страница 33 – Сара Харди

Элис пролистнула толстенную историю Крымской войны – золотой обрез, кожаный переплет – и положила ее в ящик с пометкой «На продажу». Учебник судовождения распадался на страницы, и она швырнула его в стопку мусора – а заодно и заплесневевшую книгу о мушкетах. Когда дом заняли канадцы, их бригадный генерал решил обустроить свои личные покои именно в библиотеке, и под его присмотром сотни книг, акварели со сценами Непала, коллекция китайских горшков для имбиря ручной росписи (ими страстно увлекался дед Стивена) остались более или менее в целости и сохранности. Но все равно, хотя эту комнату регулярно убирали, многолетняя пыль впиталась в бумагу, и когда Элис чувствовала этот затхлый запах, ее одолевала тоска.

Довольно! Она задернула занавески, чтобы выцветшие рисунки не выцветали и дальше, дважды хлопнула в ладоши, пытаясь поймать моль, и закрыла за собой дверь. Стоит заводиться с разогревом воды, чтобы помыть запылившиеся волосы? Тут она заметила блеск в расщелине паркета и, нагнувшись, подобрала медную пуговицу от мундира с вычеканенным на ней кленовым листом.

Пуговица была по-своему красивая. Но кому она теперь нужна? Канадцы давно отправились домой, выполнив свою работу, – за что им, конечно, большое спасибо. Она радовалась, что их больше здесь нет, но ирония заключалась в том, что пока дом был полон канадцев, он казался живым – живее прежнего, уж тем более нынешнего.

Под это воспоминание она почти бессознательно закружилась по пустому залу под мелодию, зазвучавшую в голове. Здесь, в старом обеденном зале для прислуги, солдаты устраивали танцы. Один полковник был прекрасным танцором. Он уделял ей много внимания, научил танцевать румбу. Она представляла, как потом обучит Стивена: в мерном движении бедер под ритм румбы было что-то невероятно успокоительное, словно в танце можно забыть, как коротка жизнь, на мгновение прозреть гармонию в водовороте людского безумства. И вообще, это было весело.

Весело? Про веселье она, кажется, давно уж забыла. «Нет, – подумала она, поднимаясь по главной лестнице в свою спальню, чтобы переодеться. – Дело не в том, что наш дом умирает. Дело в людях, которые в нем живут. В Стивене. Во мне».

Миссис Грин ворчала, что от канадских сапог паркету придет конец, что на рояле играют какие-то залихватские песенки, а вокруг нестройно подпевают, курят и смеются. Но ей нравилось, когда солдаты кричали вслед ее велосипеду: «Классные ножки, бэби! Ты вечерком занята?» Они уходили на войну, но их нахрапистое веселье напоминало: в любом аду следует верить, что наступят лучшие времена. Невозможно уничтожить в живом эту тягу, этот зов природы. Всегда есть жизнь после смерти.

Элис некоторое время смотрела из окна спальни на озеро, по которому от ветра проходила рябь, и мысли ее возвращались к тому полковнику. Она ему нравилась. Ему было одиноко. И ей тоже.

«Я могла», – думала она.

И он мог.

Что, собственно, полковник думал – она понятия не имела. Они почти не разговаривали: только о том, как переставлять ноги. Но его рука крепко обхватывала ее талию, ее лицо было почти прижато к его груди, а тело безукоризнено угадывало, как именно он будет двигаться. «Я следовала за ним, – думала она, – поворачивалась, склонялась, таяла в его обхвате».