Книга Бывшие. Кольцо из пепла, страница 2 – Альма Смит

— Минеральную воду. Без газа.

— Для меня тоже, — сказала Амина. Ей нужно было трезвое мышление. Хотя хотелось чего-то очень крепкого.

Он отпил из уже стоявшего перед ним стакана, поставил его точно на круг след от влаги на скатерти.

— Я провел расследование. О событиях семилетней давности. Был убежден, что твой отец виновен в смерти моего брата. Я был… ослеплен. Искал виноватых там, где их не было.

Внутри у Амины все оборвалось и сжалось в тугой, раскаленный ком. Ослеплен. Всего одно слово. Им он пытался стереть все: ночные звонки с угрозами, лживые обвинения в краже, распространяемые по всему аулу, инфаркт отца, случившийся от беспомощности и позора. Ее собственную плененность в пустом доме его отца на окраине села — темную, холодную комнату, где пахло пылью и отчаянием.

— Извини — слишком тяжелое для тебя слово? — спросила она, и собственный голос прозвучал отчужденно, будто принадлежал другому человеку.

Джамал откинулся на спинку стула, его поза говорила о расслабленности, но глаза, эти темные, непроглядные глаза, были сфокусированы на ней с хищной интенсивностью.

— Слова ничего не меняют. Дела — меняют. Я знаю о ребенке, Амина.

Тишина, наступившая после этой фразы, была оглушительной. Она вобрала в себя и звон посуды, и далекий смех, и даже, казалось, биение ее сердца. Воздух перестал поступать в легкие.

— О чем ты? — шепотом выдавила она.

— Мадина. Шесть лет. Рождена в клинике «Мать и Дитя» через девять месяцев и одну неделю после той ночи. После того, как я, думая, что наказываю семью врага, запер там тебя. Я не считал тебя человеком тогда. Для меня ты была инструментом. Орудием мести. Ошибкой вышло — инструмент оказался хрупким, а месть — слепой.

Каждое его слово было как удар тупым ножом. Холодным, методичным. Он выложил перед ней всю ее тайну, разложенную по полочкам, пронумерованную, как доказательства в суде.

— Она не твоя, — сказала Амина, и это прозвучало жалко, детски-беспомощно, даже в ее собственных ушах.

Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а что-то похожее на гримасу презрения к этой слабой попытке лжи.

— Тест ДНК легко это подтвердит или опровергнет. Ты хочешь, чтобы его делали принудительно, через суд? С оглаской? Твои клиенты, эти благопристойные семьи, как думаешь, оценят историю о том, как мать-одиночка скрывает от отца его ребенка? А судьи здесь… — он сделал паузу, дав словам набрать вес, — судьи здесь уважают отцовские права. Особенно отцов, которые могут обеспечить будущее. Я предлагаю иное. Исправление.

— Какое еще исправление? — голос ее наконец сорвался, в нем зазвенела давно копившаяся обида.

— Брак. Законный, по всем нашим обычаям и по закону. Ты и Мадина переезжаете ко мне. У девочки будет моя фамилия, мое положение, мое покровительство. Она вырастет в полной, уважаемой семье. А память о твоем отце… — он слегка мотнул головой, — я верну ему честь. Очищу его имя. Фонд его имени, стипендии для учеников его школы. Все, что пожелаешь.

Амина смотрела на него, и ей казалось, что она сошла с ума. Он говорил о браке. О семье. Тот, кто превратил ее жизнь в ад.

— Ты с ума сошел, — прошептала она. — Ты думаешь, брак решит все? Замажешь грязь золотым кольцом?

Он усмехнулся. Это была короткая, сухая усмешка, от которой по коже побежали мурашки. В ней не было ни капли тепла, только ледяное презрение к ее наивности.