Книга Синие цветы I: Анна, страница 182 – Литтмегалина

— Делах?

— Противозаконных, я имею в виду, – процедила я. Зачем ему уточнять, если он читает мои мысли?

— Уже слышу звон твоих разбивающихся иллюзий… но нет.

— «Отеческие», полагаю, не лучшая характеристика для ваших отношений.

— Но основная.

— Вам с ним лучше знать.

— Можешь считать его моим проектом, если так тебе станет легче.

— Проектом?

— Как оживить замерзшую птицу. Как вырастить цветок из мертвого семечка. Как превратить пустыню в море.

— Я не понимаю тебя.

— Хотелось проверить, смогу ли я сделать несчастного человека счастливым.

— Результаты, похоже, так себе.

— Я дал себе срок – до того дня, когда ему исполнится двадцать семь.

— Почему именно до этого возраста?

— Когда мы встретились, ему было шестнадцать. Десять – отличное число. Все любят круглые числа. Так что у меня в распоряжении несколько месяцев. Думаю, мне хватит. Еще вопросы?

— Только один. Зачем ты издевался надо мной?

— Признаюсь, первые три дня я мечтал прикончить тебя. Раздавить, как гусеницу. Но я крайне редко сержусь на кого-то более трех дней.

— Дольше объекту твоего недовольства не выжить?

— Молодец, ловишь суть. И все же… «издевался» – какое грубое слово. Не люблю грубость. Лучше сказать: я пытался выработать у тебя внутреннюю мотивацию к самосовершенствованию.

— Я стала намного лучше, когда уселась на твой стол и начала орать?

— Да, моя милая. Я не склонен придавать излишнее значение человеческим недостаткам, ну или по крайней мере терпим к большинству из них. Но есть изъяны, которых я не прощаю.

— Какой был во мне?

— Робость.

— Не вижу ничего ужасного в моей нерешительности. Бывают черты и похуже.

— Ошибаешься, детка. Робость – это криминально и вульгарно. Гневливость заставляет человека атаковать виноватых и невинных, лживость и эгоизм делают его неприятным в общении, но робость вынуждает раз за разом предавать того, ближе которого нет никого на свете. Самого себя.

— Вредить себе – это личное дело, а не преступление.

— Но с этого проступка начинаются множество других.

Мы помолчали, я – с понурым видом, а Дьобулус – с ехидным.

— Угостить тебя чем-нибудь? – предложил он неожиданно любезным тоном. – Коктейль?

— Да, пожалуй.

Дьобулус взял со стойки меню и протянул его мне.

Я едва взглянула – цены пугали, да и в алкогольных напитках я не разбиралась.

— Что-нибудь. На твой вкус.

— На твой вкус, – поправил Дьобулус и сказал что-то бармену по-ровеннски.

Бармен зазвенел бутылками. Меня так и тянуло снова оглянуться на Науэля, но я запретила себе смотреть в его сторону.

— Держи. Пей осторожно.

Коктейль был золотисто-оранжевого цвета. Осторожно прикоснувшись губами к краю бокала, я уловила насмешливый взгляд Дьобулуса. Он ждал моей реакции. Притворившись смелой, я быстро глотнула, и пламя хлынуло мне в горло. У меня глаза на лоб полезли. Дьобулус рассмеялся.

— Редкостная хрень, – выдохнула я и почти сразу ощутила, как что-то происходит. – Ого, торкает мгновенно.

— Ну так используй ее, чтобы сделать этот вечер еще ярче, – посоветовал Дьобулус, придвигаясь ближе.

Я выдохнула и жадно отпила. Второй глоток дался чуть легче, но все равно по щекам поползли слезы.

— Разве не здорово?

— Здорово, – согласилась я.

— Еще не чувствуешь пробуждение симпатии ко мне? – подмигнул Дьобулус. Он придвинулся ближе и положил ладонь мне на колено. Я притворилась, что не заметила.