Книга Игра Бродяг, страница 275 – Литтмегалина

Я зашелся в угрюмом, булькающем смехе. «Лучше бы он этого не делал», — нахмурилась Наёмница.

— Вот видишь: ты не готов выполнить мою просьбу, а я не согласен исполнить твою. У всех свои причины поступать так, как они поступают, и ты не можешь изменить мои, так же как я не могу изменить твои.

Вогтоус не нашелся с ответом.

Я наклонился к человеку под простыней, приблизив свое лицо к его лицу, прикрытому слоями ткани, так близко, словно хотел поцеловать его. Вздох сорвался с его губ, так же как бабочка вспорхнула с цветка (ярко-синего цветка; теперь все цвета исчезли, остался только серый) в тот ужасный день. Когда Я сбросил простыню, открывая лицо лежащего, Вогт тихо кивнул сам себе — его догадка подтвердилась.

Лоб мертвеца пересекала красная полоса — как будто кто-то снял верхнюю часть его черепа, а потом водрузил обратно. Глаза плотно закрыты, кожа бела, как зимняя луна. Наконец-то доковыляв до кровати, Наёмница застыла возле и угрюмо сморщила лоб.

— Что это значит, Вогт? — спросила она свистящим шепотом.

— Это ты, — сказал Вогт, развернувшись к захватчику.

— Это Ты, — растерянно отозвался Я. Он коснулся бледного лица спящего — точно такого же, как его собственное, вот только лет на двадцать моложе. — Ты.

* * *

В тот ужасный день небо было синее, такое же синее, как цветок, с которого вспорхнула красная бабочка. Я следил за ней зачарованным взглядом. Синее и красное… контраст цветов глубок, как ножевая рана. Страх и радость перемешались; страх был огромен, как небо, но и радость — тоже. У него стучало в голове. Его захлестывала паника.

— Мы убежали от них, — сказал Ты. — Не бойся.

— Да, — сказал Я, накрывая голову дрожащими руками.

— Они злые, все злые, — зашептал Ты ему на ухо. Его голос подрагивал от беспокойства. — Только я не обижу тебя, только я тебя успокою. Мы уйдем далеко, туда, где нет людей, которые нас мучают. Мы будем только вдвоем, мы спрячемся. Навсегда.

— Спрячемся навсегда, — повторил Я. Эти слова несли успокоение, заставляли его сердце замедлиться, делали стук в его голове тише.

Вероятно, что-то было не так с ним с самого начала. В тот ясный полдень, когда он родился, свет ослепил его глаза и оставил на его коже ожоги. А дальше мир продолжил причинять ему боль. Всего было слишком много, все было слишком сильным — свет, запахи, прикосновения. Каждый звук — как удар наотмашь. Каждый удар наотмашь — крах, тьма, распад на куски. «Что с тобой не так?» — кричала ему мать, а он уползал от нее, и соль, растворенная в слезах, выжигала на его щеках красные полосы. Порой он и сам пытался ответить на этот вопрос, но все, что удалось надумать: он просто не такой, как другие, а будь он такой, как другие, ему жилось бы получше. Он не мог поменять себя, как не мог изменить цвет своих глаз, чего они понимать не хотели. Им казалось: кричи на него почаще, не жалей для него палки, и, глядишь, станет нормальным, как его братья и сестры. В доме, до крыши залитом криками, перебранками, болтовней родителей, визгом и смехом младших, он ощущал себя так, как будто острые клинки пронзают его насквозь. Забившись под лавку, он зажимал уши руками, но и тогда слышал, как с грохотом падают на дощатый пол пылинки. Со временем мать перестала спрашивать, что с ним не так. «Дурачок, уродец. Никому ты не нужен», — бросила она однажды и больше никогда с ним не заговаривала — и даже бить его стала реже. Но и кормила нечасто. Он заставил себя забыть ее лицо. Слишком много сожаления и неприязни. Прорезают до костей.