Книга Измена. Верну тебя любой ценой, страница 4 – Оксана Барских

— Зачем? – настораживается Ермолаева, будто впервые на приеме у врача.

Я выдавливаю из себя успокаивающую улыбку, хотя дается она мне тяжело.

— Не переживайте, всё хорошо. Я просто аккуратно прощупаю ваш живот, посмотрю, как там наш малыш устроился.

Я стараюсь говорить мягко, как со всеми пациентками, но она хмурится.

— Мой малыш, – поправляет меня. – И говорите мне сначала, что будете делать, только потом можете меня трогать.

— Да, конечно.

Разные пациенты мне попадались, и с характером, и плаксивые, но чтобы настолько в штыки меня воспринимали – такое впервые. Будто я чем-то насолила ей или она беспокоится, что я захочу ей навредить.

Мою руки под проточной водой, обрабатываю антисептиком и только после захожу за ширму и подхожу к пациентке, которая лежит на кушетке вся одеревеневшая и готовая в любой момент лягнуть меня. И зачем, спрашивается, просилась именно ко мне, если я ее так сильно не устраиваю?

— Сейчас я коснусь низа живота, Елизавета, – мягко нажимаю чуть выше лобковой кости, здесь всё в порядке. – Иду выше, не пугайтесь.

Ермолаева при этом не моргая смотрит в потолок и тяжело дышит. Руками вцепилась в свою кофту, которую держит над животом, да так сильно, что они дрожат. Гулко втягивает в себя воздух каждый раз, когда я касаюсь ее в разных местах.

Стараюсь не тянуть, так как вижу, что ей некомфортно, но когда чувствую изнутри толчок, замираю.

— Не понравилось, что его беспокоят, – улыбаюсь, ощущая трепет.

Лицо пациентки смягчается, она опускает взгляд и с теплом смотрит на очертания пяточки своего ребенка.

Как же долго я мечтала о том, что когда-нибудь и я смогу вот так наслаждаться радостями материнства, чувствовать толчки своего первенца и хотеть солененького, но всё, что мне остается – это помогать другим беременным женщинам, надеясь, что однажды и на моей улице остановится грузовик с пряниками.

— Вы можете встать, матка мягкая, тонуса нет, малыш лежит правильно, – говорю я, практически не слыша своего голоса, и отхожу обратно к раковине.

Мою руки, вытираю их одноразовым полотенце и отхожу к столу, ожидая, когда пациентка сядет напротив.

Стараюсь взять себя в руки и вдруг вспоминаю, что не задала вопросы про наследственность со стороны отца. Так была погружена в мысли о Саяне, что мозг как будто сам избегал касаться этой темы. Вот только в первую очередь я врач, а не ревнивая женщина.

— Кто отец ребенка? Или графу пустой оставляем? – спрашиваю я, когда Ермолаева снова садится напротив.

Она резко дергается, будто я отвесила ей пощечину, вся вытягивается струной и будто задерживает дыхание. Резко после выдыхает, но тело так и остается напряженным. А вот в глазах вспыхивает не то раздражение, не то вызов. Так обычно зверье смотрит на хищника, когда бежать уже поздно, но без кровавой схватки оно не сдастся.

— Почему же пустой? – тянет она с нажимом, нервно теребит лямку своей сумки, которую держит перед собой, как защиту.

Она медлит. Миг, другой. Слишком долго для такого простого ответа.

Я смотрю поверх очков на беременную пациентку и жду ответа. Чувствую, как что-то холодное и липкое сжимает грудь, и слышу ответ как сквозь вату.

— Грачёв Саян Русланович.

Молча печатаю, а затем каменею и опускаю взгляд на монитор, где вбила имя отца.