Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 109 – Татьяна Соломатина

— Потом уж итальянец Гольджи их покрасил, эти нейроны. А уж и не так давно. Хотя вы тогда были дитя, и для вас это давно! – продолжил толочь слова Саша, по возрасту не слишком далеко ушедший от Анастасии. Собственно, когда в 1891 году клеткам нервной системы было дано название, самому Александру Николаевичу едва минуло десять лет. – Не так давно, хотя и давно для вас, этих-то крашеных и назвали нейронами. Такой, знаете ли, Вальдейер, к тому же Генрих, к тому же и Вильгельм! Вот он и назвал. Один открыл, другой покрасил, третий назвал – и теперь мы знаем, как называется то, из чего большей частью и состоит наша нервная система. И подозреваю, любезная Анастасия Андреевна, что именно я обнаружил прелестнейшее свойство некоторых из этих сорванцов-нейронов. Замечали ли вы, что если кто-то хмурится – ему хмурятся в ответ? А если кто хохочет, то нет никакой возможности удержаться от улыбки, пусть и не зная причины.

Он развёл руками и рассмеялся.

— Смех без причины – признак дурачины! – сказала вдруг Анастасия и тоже рассмеялась.

— Именно! – заключил Белозерский, присаживаясь на край кровати безо всякого позволения.

— Не знаю, почему я это сказала, – Анастасия развела руками (она уже присела на постели, и он тут же подправил ей подушки поудобней). – Вы просто про кашу говорили, я вспомнила про ступу и вообще про русские фразеологизмы. А почему рассмеялась – не знаю. Ничего же смешного.

— Потому что рассмеялся я! Вот это они самые озорники-нейроны. Точнее, некоторые из них. Я назвал их зеркальными. А открывают и красят их уже пусть другие!^[56] Эти нейроны обрабатывают отражение. Замечали ли вы, что будет, если улыбнуться ребёнку? А хотя бы и собачке. Ваша собачка всегда знает, когда вы хотите играть. А если не хотите, она подбежит к вам, повертит хвостиком, глянет на вас задорно – и вот вы уже улыбнётесь и захотите играть!

Анастасия Андреевна и не заметила, что улыбается.

— Простите меня, я не представился. Александр Николаевич Белозерский, доктор, ординатор клиники.

— Белозерский? Это магазин на Невском, где конфеты и…

— Ах, нет! Однофамильцы, – отмахнулся Александр Николаевич, глубоко внутренне устыдившись, что отмахнулся от отца. Но тут же нашёл себе оправдание. Оно вполне соответствовало истинному положению: он гордился отцом, но хотел и сам иметь признание не меньше.

— Как вы себя чувствуете, Анастасия Андреевна? – поинтересовался он самым проникновенным образом.

Проникновение желательно бы ограничивать на профессиональном поприще, но… «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил»^[57]. И Анастасия бросилась доктору на грудь и разрыдалась в белоснежный накрахмаленный халат:

— Плохо! Очень плохо!

— Смеёмся и плачем, реагируем бурно. Значит, чувствуем себя живой, что уже великолепно, – торопливо проговорил Белозерский, смиряя неловкость.

Анастасия не слушала молодого красивого доктора, но он гладил её так ласково, как умеют только любящие папочки. Или старые добрые земские врачи. В Александре Николаевиче действительно была та самая изначальная, природная докторская милость. Как будто мало было ему хирургических и диагностических талантов. И милость его развивалась так скоро, что уже приодевалась опытностью. Юная женщина чувствовала себя в надёжных добрых руках. Она и правда будто позабыла, что с нею врач. Отстранившись, она схватила его за руки: