Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 177 – Татьяна Соломатина

— Вот, Вера Игнатьевна, вдовая купчиха. Жалится, что колена страшно ломит, что дышать нет моченьки. Я ей и говорю: ты б жрала, матушка, через раз, тебе бы и полегчало!

— Тебе, Иван Ильич, надо бы к Боткину Евгению Сергеевичу. Он как раз физиотерапию на Русь необъятную двигать собрался.

— Не знаю, как там с физиями, тут и задний фасад – ну, вы видали! Вас таких, – он глянул на Веру Игнатьевну, вроде как примерил, – с дюжину надо. Говорю ей: едальничек бы, ваше самоварное степенство, прикрыли бы трохи, и колена бы разгрузили. Лошадь, когда ожиревшая, тоже вот так дышит, будто сап у ней. И чрезмерная грузь на копыто опять же! Так она мне, Вера Игнатьевна, и пыхтит, что вдовье горе она заедает, что мужика давно не было. И так на меня смотрит, что блин в масле, тьфу! – он сплюнул под ноги. – Я ей и говорю: горе, матушка, это когда жрать нечего! Куда уж заедать! А тебя такую, говорю, я не окучу. Так что пойди полечись. Нехай тебя скубенты за мясы пощупают, мабуть, тебе и полегшает!

Вера Игнатьевна рассмеялась:

— Какой ты привереда, Иван Ильич! Матрёну упустил. Теперь вот от такого роскошного товара отказался! А он тебе сам в руки плыл, не задорого. Ещё бы и приплатили.

— Это да, так да! Бобылём мне век коротать. Тем паче, Вера Игнатьевна, я кутёнком раздобылся сегодня. Оставлю на конюшне. У него мамка померла. Вам вашенький ничего не пробалаболил?

Вера покачала головой.

— Надо же! Никак взрослеет наш барчук! Дело как было, Вера Игнатьевна. Сучку я одну старую подкармливал. Пропала как-то. Ну, думаю, с бесприютной-то животиной всякое бывает. Была и нет. Грусти не грусти – что изменишь? Принимай как есть. Нуждаются – накорми, страдают – помоги, печалятся – приласкай. А дальше все души живые, под Богом ходят. Уж и думать забыл. Является сегодня, ну, сучка-то эта. По первой-то смешно вышло. Она, значит, до старой конюшни заявилась. Ей, вот скажи, откель было знать, что её в бабское крыло перестроили. Пришла-то на сносях. Устроилась у дверей и страдает. А я-то в новой конюшне бытую. И знать не знаю. Хорошо, Александр Николаич перекурить вышел.

Вера Игнатьевна внимательно слушала. Хорошо и спокойно ей было с Иваном Ильичом. Его говор – будто молитва самодельная крестьянская, солдатская молитва-заговор, православие, произросшее на крепком языческом фундаменте. Мольба, клятва, защита. «Лихо злое, держись стороною…»

— Оно и получается, аккурат по адресу до бабьего доктора пришла. Он её пощупал-пощупал, послухал-послухал. А она умная такая, вострая, терпит всё, лапушка. Будто понимает. А ить, и понимает! – Иван Ильич вздохнул, свернул самокрутку. – Не накуриваюсь я вашими, Вера Игнатьевна. Добрый у вас табак, да мы позлее привыкши. Так вот, пощупал, покрутил, а я ж всё её глажу, успокаиваю. Оно и у барчука нашего это хорошо выходит, видит бог, потому у него и бабам так славно получается помогать, что он тварь живую бессловесную тоже разумеет. Будто в природе родился и вырос, а не в каменном этом мешке с нечистотами, – Иван Ильич раскурил цигарку, затянулся, закашлялся. – В общем, сказал, что будет пособия какие-то оказывать, мне всё нужное вынес, суку на руки взял, родный ты мой, батюшка! – Иван Ильич смахнул влагу с век, покосился на Веру, сделал вид, что от дыма. Вера тоже закурила вторую. Раз Иван Ильич на слезе, значит не добром дело кончилось. – Как уж он ей, голубушке, ни помогал, как ни уговаривал, никак она не могла способиться. Всё он ей хотел какой-то газ дать и разрезать, но всё боялся, что она от того хероформа загнётся.