Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 188 – Татьяна Соломатина

— Угу, угу, – пробормотал Концевич. – К тому же кров, стол.

Тем временем Александр Николаевич со всем искренним воодушевлением показывал старой девушке точки, на которые следует надавливать (или массировать) в случае возникновения подобных состояний. Он увлёкся акупунктурой с тех пор, как Вера Игнатьевна отвела от Василия Андреевича сердечный приступ надавливанием на соответствующие структурные единицы, в аллопатии не воспринимаемые всерьёз. Однако было бы глупо отрицать то, что работает.

Приживалка, провожая молодых докторов (после визита которых её подруге стало, признаться, значительно легче; в особенности после того, как наследник кондитерской империи промассировал старой девушке ладони, ступни, затылок и макушку), с беспокойством хлопотала:

— Полегчает ей? Всё никак до нотариуса не дойдём. То одно, то другое! А у благодетельницы родной брат имеется. Младший. Выжига и плут! Взял у моей шесть тысяч денег – все её почти сбережения – и отказывается воротить. Так уж она обещалась мне домик завещать.

Чувствовал себя Александр Николаевич некоторым образом пришибленным. Даже не сразу закурил, как на улице оказались. Ему открылся новый мир, и он пока совершенно не понимал его законов. И не стоит путать новый мир с новой жизнью. Поскольку, как подозревал Александр Николаевич, «новая жизнь» и «новый мир» – категориально-понятийно разнятся. В новом мире наверняка была и есть своя жизнь. Новая жизнь – никоим образом не вместит всё многообразие миров.

— Как ты лихо! – заметил Концевич.

Белозерский уточнил, прикуривая папиросу:

— Что именно?

«Лихо злое, держись стороною…» — внезапно и неуместно проявилось в сознании Александра Николаевича. Усмехнувшись, он выдул дым кольцами: «Ли-хо зло-е…»

— Лихо ты старую девушку огладил, полегчало ей.

— А ты лихо управляешься с эмоциями! Мне старых девушек жалко до боли. Что саму «повелительницу», что приживалку под жестоким диктатом.

— Ты жалость-то побереги, – мрачно усмехнулся Концевич. – У нас ещё один визит. Последний на сегодня. С такими темпами роста опухоли гуманизма, как у тебя, он может тебя разрушить. До основанья…

По сравнению с комнатушкой, куда вошли Концевич и Белозерский, берлога штукатура выглядела вполне себе жилищем. Это была даже не комнатушка, а убогая клеть под крышей, у чёрного хода. Здесь жила прачка. Здесь же и трудилась. Сухая, до последнего предела измотанная тяжкой работой женщина, чей возраст не представлялось возможным определить. Она встретила господ докторов, страшно смущаясь:

— Здравствуйте, Дмитрий Петрович! Спаси вас Бог, что зашли! Вот, полегчало ему от вашей мази. Век вам бесплатно стирать буду, бельё чинить… Руки вам целовать!

Она схватила Концевича за руки, но он отодвинул её и прошёл внутрь. В клеть вошёл и Белозерский. На лежанке спал мальчуган лет восьми. Сон его, однако, при ближайшем рассмотрении оказался бессознательным состоянием.

— Погляди! – сказал Концевич.

Александр Николаевич присел на край лежанки и аккуратно пропальпировал чудовищно увеличенные подчелюстные железы мальчика.

— Что скажешь?

— Продолжать втирать ртутную мазь недопустимо. Железы нагноились, образовался нарыв. Флюктуация. Необходимо вскрыть. Его надо забрать в клинику.

— Ни за что! – раненой птицей истошно закричала прачка. (Мальчишка даже не шевельнулся на крик матери, отметил Белозерский, плохо дело.) – Двое старшеньких померли в ваших больницах! Вы и его убьёте, зарежете! Не дам! Не позволю!