Книга Тень моей сестры, страница 100 – Дженюари Гилкрист

— Так вы не отправили ни одного моего письма? Даже письма отцу? Вы обманули меня.

— Я намерен продолжать наблюдение за вашим состоянием. Письма будут возвращены вам при выписке.

Какой толк от письма с мольбой об освобождении после освобождения? Если оно вообще когда-нибудь произойдет.

— Я требую свидания с лордом Стэнли. Немедленно, – мне хотелось бы, чтобы мой голос звучал уверенно, как у Уиффи, но он был пронзительным и срывающимся.

— Вы не можете ничего требовать. Здесь всем распоряжаюсь я.

Наконец-то я увидела его истинную сущность. Все эти люди были готовы зубами рвать мою плоть, лишь бы доказать, что им это позволено. Трепет в моей груди нарастал. Но это была не паника.

Это была глубокая, раскаленная добела ярость.

Доктор откинулся на спинку стула, отчего пиджак у него на животе натянулся. Мне хотелось изо всех сил ударить кулаком по этому торчащему вперед животу, чтобы он понял, каково это, когда из тебя выбивают дух.

Вместо этого я смахнула со стола на пол все мои письма, резное пресс-папье и кружку с кофе. Доктор рванулся вперед, протягивая руку, чтобы схватить меня, но я успела выскочить за дверь прежде, чем он успел ко мне прикоснуться.

Все обитательницы приюта сделались раздражительными, постоянно жалуясь на свои тонкие платья, словно ткань, из которой они были сшиты, и была причиной наступившего холода. Во время прогулок в «саду» женщины жались друг к другу, засовывая замерзшие кисти рук под мышки.

Хуже всего было по ночам. Сырость, казалось, проникала сквозь стены, врывающийся сквозь зарешеченное окошко ледяной ветер приносил с собой мокрый снег и запах гнили. Жесткое одеяло почти не сохраняло тепло тела. Расслабиться было невозможно.

Всю ночь я ворочалась на тонкой подстилке, прислушиваясь к доносившимся до меня голосам других женщин и шуму дождя, обрушивающегося на землю и заставляющего реки течь там, где еще вчера их не было. Шум дождя был оглушительным, и казалось, что крыша в любой момент может рухнуть. Но вопли женщин заглушали даже его.

Я все время продолжала думать о Виктории. Ее образ преследовал меня повсюду.

В приюте не было зеркал. Может, опасения, что их разобьют, а может, чтобы оградить пациенток от греха самолюбования, хотя здесь, в наших запятнанных, изношенных платьях, мы вряд ли могли бы в него впасть. Но мне и не нужно было зеркало, чтобы увидеть Викторию. Всякий раз, думая о себе, я видела ее. Но не с тем суровым выражением лица, как в тот день, когда экипаж увозил меня прочь, – я видела ее зажмурившуюся от восхитительного вкуса первой летней клубники, видела полуоткрытый во сне рот, мягкие пушистые волосы на затылке.

Ох, как же я ее ненавидела! Но она была такой же неотъемлемой частью меня, как, скажем, рука. Ненавидеть ее было все равно что ненавидеть себя.

* * *

Однажды утром я проснулась с именем Джека на устах и подушкой, мокрой от слез. Под самым потолком блестела узкая полоска света, пробивающегося сквозь маленькое оконце. Повернувшись на спину, я попыталась уснуть. Теплое чувство, вызванное образом Джека, медленно угасало. Я лежала неподвижно, наслаждаясь им, пока оно постепенно отступало в царство снов.

Что бы ни происходило вокруг, мои мысли неизменно возвращались к Джеку. Но это утро было другим. Я удивительно долго балансировала между сном и явью, вспоминая образы, посетившие меня ночью. Вот Джек стоит под деревом и держит в руках непрочитанную книгу. Я почему-то была уверена в том, что эта книга не прочитана, и одновременно мне это казалось очень важным. Как будто вся цель сна была в том, чтобы донести до меня эту мысль.