Книга Соткана солью, страница 47 – Полина Раевская

С таким лютым бредом в загашнике, лучше все оставить, как оно есть. И будто соглашаясь со мной, в ответ раздаются короткие гудки то ли сброса вызова, то ли блокировки номера – черт его разберет.

Ясно одно – Богдан Красавин решил больше не париться на мой счет. И я его в общем-то понимаю, но все равно испытываю необъяснимое разочарование и грусть по тому, что могло случиться, да не случилось. И пусть разум твердит, что все к лучшему. Пресловутое “лучшее” пока лишь горчит.

Повздыхав, посетовав на свою бестолковую судьбинушку, перезваниваю сначала ассистентке, дабы решить все насущные, рабочие вопросы, а после родне.

Как оказалось, никто там шибко не переживал, кроме дочери, просто удивились-возмутились, как это я не на связи, когда им нужно.

Мать с братом педалировали тему своего визита на Новогодние праздники, отчего я вновь открестилась. Долгов снова толкнул утешительные речи и заверил, что поговорит с Денисом, но меня это не особо успокоило. Мой сын так и не удосужился мне позвонить и обсудить происходящее, значит – не чувствовал ни вины, ни какого-либо беспокойства, а это более, чем показательно и вряд ли решаемо разговорами.

Звонок дочери ощущался, как что-то для галочки с ее стороны. Нет, она, безусловно, переживала за меня, за брата, но как-то так, не особо вникая, видимо, решив, что камень преткновения все тот же – каникулы с отцом. И это вроде бы немного неприятно, и в то же время – действительно, к лучшему. Не представляю, как бы объясняла Ольке слухи или что там обо мне с Красавиным, учитывая ее травмирующий опыт после обнародования отношений Долгова с его Настенькой.

В общем, все быстро утихомирилось и разрешилось, будто и не было, только у меня на душе неподъемная тяжесть. Давит так сильно, так убийственно, что хочется сорваться и бежать, сделать что-нибудь, выпрыгнуть из собственной кожи, только бы вырваться из этих стальных тисков.

— Прохода, долго тебя звать? – врывается в мой мысленный вакуум голос Монастырской, застывшей в дверях.

Смотрю на нее – невыспавшуюся, немного недовольную, ворчливую, похожую на нахохлившуюся птичку, и сердце сжимается от безграничной благодарности.

Я благодарна, что подруга здесь, благодарна, что заботится, беспокоится, недовольничает, ругается на меня. Благодарна, что она рядом именно тогда, когда мне до ломоты костей требуется кто-то, чтобы выслушать, ответить, отвлечь и просто – быть.

Ее присутствие сейчас ощущается, как пришитый не по размеру лоскут кожи, хоть немного прикрывший рану и возможность сыпать на голое мясо соль.

— Все в порядке? – хмурится она, видимо, что-то прочитав по моему лицу.

Сглотнув подступившие слезы, киваю и машу телефоном.

— Обзвонила родню.

— А-а. Ну, тогда может, кофе с коньячком? – понимающе тянет.

Я по привычке хочу ответить, что так не положено, ведь только -только проснулась, а потом думаю – а почему, собственно, нет?

Через полчаса кофе с коньячком сменяется просто коньячком, и меня вдруг прорывает.

Я вываливаю на подругу все, что накипело за последние недели. Рассказываю про мать и ее очередные упреки, про Анри и его недо-ухаживания, про Красавина – все в мельчайших подробностях, про скандал с сыном и про то, как теперь себя чувствую.

Надя слушает, не перебивая, подливает только коньяк и жестом призывает пить.