Книга Сделка, страница 139 – Лисса Джонс

— Партнеры, говорите? Это он вас и с братом познакомил, и сюда привез?

Не зная, куда глаза деть, прячусь за чашкой чая, допивая его.

А что ты молчишь? Он вот привез тебя сюда. А ты там, кажется, с поцелуем лезла к партнеру. Или то не ты была?

— Не объясняй. Оно дело ваше, ваше… Только я тут, знаешь, партнёров-то его ни разу и не видел.

— Вы его с детства знаете, да?

— С пеленок… С рождения. Вот как Настасья в коммуналку беременная заселилась, так и знаю. Это сейчас Витя с квартирой помог. А тогда…

Немного помолчав, Иван Сергеевич подзывает пса к себе. Тот ложится у его ног, когда Евграфьев начинает рассказ.

— В девяностые, деточка, тяжко жилось многим. Весной – холодный был март – комнату стала снимать у нас одна девчушка молодая. Ей бы вот разродиться. Отца никто и не видел. Не взлюбили ее. На сносях, одна, хорошенькая – сразу решили, что профурсетка.

Отчетливо представляя те старые комнаты и совсем еще юную девушку, так не вовремя вспоминаю слова Кая.

«Моя мать – эталонная шлюха».

Сейчас становится мерзко просто оттого, что я вообще это слышала.

— Сиротка. В приют уже нельзя было, вот только выпустили… А тогда никто ни о ком не заботился. Так все думали: родит – отдаст туда же ребенка, где и сама выросла. Нищета была. Ну как можно оставить? Ну, дура, думали! Она же не отдала. Но мужиков-то стала водить к себе. И вот не любили ее, ой, не любили, а потом как-то… Витька такой смышленый был. Хорош как дьяволенок. Улыбался, а на щеках ямочки. Настена… коммунальных, ну, тех, что свои, в гости не водила.

Тяжело вздохнув, на какое-то время Иван Сергеевич замолкает.

Тихо слышен стук. Высокие напольные часы за шкафом барахлят.

Воображение живо рисует картины, о которых говорит старый художник.

И это ужасно.

Рваные тряпки, затыкающие дыры в оконных рамах. Сквозняки. Общая ванная и кухонька. Прокуренные, засаленные комнаты. И все это – в остатках великолепия императорских эпох. В домах, служивших некогда дворцами князьям.

— И соседки удружили ей: пока молодая да свежая, что тут ловить? Иди, говорят, в кафе. А кафе тогда открывались такие… У-у. Золота все хотели. Да на золото денег не было. Пластмассы пластмассою, а все под золото. Ну встретишь там кого и жени на себе – так ей насоветовали. А за Витькой как-нибудь да присмотрим.

Сглатываю ком в горле и, незаметно для художника, быстро моргаю. Но следующие слова проникают так глубоко – под кожу, прямо в душу, – что пара слезинок все же скатывается по щеке.

— Любила она сына вусмерть. Оно, знаешь, как было… Купит вот пакет сосисок. И делит их так, чтобы на все недельные обеды хватило. А Витя же рос… Мальчик рос. Ну, она сама – макароны одни. А ему – то с котлеткой, сворованной из кафе. То с сосисками. Знать бы тогда, кто ж папаша – убить бы! А она так и не говорила ничего. А Витя рано начал понимать, что к чему. Сначала как-то все так незаметно менялось… Из веселого, смешливого пацана, рисующего у меня, у меня вот на руках, он стал… за матерью стал ухаживать. Та придет под утро со смены, а он ей бутерброды кромсает. Потом в школу. И все у них наоборот стало… «Маму не трогайте!». О маме слово сказать нельзя было – все его задирало. И из школы вдруг то с синяком, то с ссадинами… Никто ж не знал.

Прикусываю щеку изнутри, а Иван Сергеевич слишком уж тяжело вздыхает.