Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 102 – Магисса

Она сидела, вцепившись руками в колени, глядя прямо перед собой, и ее трясло. Ее тело, ее нервная система, ее душа — вся ее конструкция вошла в зону критической перегрузки.

Первым моим порывом было сказать что-то. «Успокойся», «Все будет хорошо», «Не бери в голову». Стандартный набор бесполезных вербальных заплаток, которыми «говоруны» пытаются чинить реальные повреждения. Я вовремя прикусил язык. Словами трещины в бетоне не заделать. Ими можно только прикрыть их на время.

Я молча протянул руку к приборной панели и прибавил температуру климат-контроля. Теплый, сухой воздух ударил ей в ноги. Это не психология. Это физика. Согреть, снять мышечный спазм, снизить уровень адреналина.

Потом я, не отрывая взгляда от дороги, потянулся назад, на заднее сиденье. Нащупал там бутылку воды, которую всегда возил с собой. Открутил крышку одной рукой — легко, привычным движением — и протянул бутылку ей.

— Пей, — сказал я.

Одно слово. Не приказ, не просьба. Инструкция.

Она взяла бутылку дрожащими руками. Пластиковое горлышко стукнуло о зубы. Я услышал, как она сделала судорожный глоток, потом еще один.

— Прости, — выдавила она, глядя на бутылку в своих руках. Голос был чужим, дребезжащим. — За что? — За этот цирк. За эту грязь. Тебе не нужно было это видеть.

Я коротко, без веселья, хмыкнул. — Зоя, я строитель. Я вижу грязь каждый день. Меня это не смущает. А цирк… это не твой цирк. Это его. Ты была просто декорацией, которую пытались сломать, когда она отказалась двигаться. Я бросил на нее быстрый взгляд. — То, что к подошве прилипло… это отмывается. Главное — в дом не тащить.

Она отвернулась к окну, и я увидел в боковом зеркале, как она быстро смахнула с ресниц то, что так и не стало слезами. Мы ехали в тишине. Пейзаж за окном изменился. Высотки спальных районов сменились черной стеной леса, подступающего к самой трассе. — Куда мы едем? — спросила она тихо. Дрожь почти прошла. — Домой ты сейчас не пойдешь, — ответил я, сворачивая на неприметную дорогу, уходящую в лес. — Почему? — Потому что он там. Он будет дежурить под подъездом до утра. Орать, стучать в окна, пугать соседей. Он сейчас на пике истерики, ему нужна аудитория. Тебе это не нужно. — Не нужно, — согласилась она. — Но мне некуда идти. — База скомпрометирована, — сказал я терминами, которые пришли на ум первыми. — Твоя дочь сдала координаты. Теперь это не укрытие, а ловушка. Нужно менять дислокацию.

Он свернул на шоссе, ведущее в область. Машина набрала скорость, уверенно разрезая темноту. — Мы едем ко мне, — сказал он просто. — У меня дом. За городом. Недострой, но жилой контур закрыт. Тепло, тихо, лес. Никаких бывших мужей, никаких истеричных дочерей в радиусе двадцати километров.

Я почувствовал, как она напряглась. — Вячеслав, я не думаю, что это уместно. Мы едва знакомы. И в таком состоянии… Я не готова к «продолжению вечера». Я не стал улыбаться. Ее осторожность была не кокетством, а профессиональной деформацией человека, которого слишком долго использовали. Она проверяла конструкцию на прочность, на скрытые дефекты. И это вызывало не раздражение, а уважение.

— Зоя, — я перебил ее мягко, но с той же железобетонной твердостью. — Выключи ханжу. И выключи женщину, которая боится каждого шороха. Мы не подростки. Я не тащу тебя в постель. Я предлагаю укрытие. Бункер. Я посмотрел на нее. — Там есть гостевая комната. С дверью. С замком. Если тебе так спокойнее — запрешься. Я сварю кофе, разожгу камин. Ты посидишь, посмотришь на огонь. Тебе нужно пережечь этот адреналин, иначе завтра сляжешь с гипертоническим кризом. А мне нужен живой и здоровый технолог, а не пациент. Она долго молчала, глядя на дорогу. — Хорошо, — выдохнула она. — В бункер.