Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 35 – Магисса

— Пап, ты серьезно? — Василиса была в шоке. — Мама? Наша мама? Голодом морит? Быть не может. Вы что, поругались из-за чего-то? — Ну, было немного, — я уклончиво кашлянул. — Она нашла чек... ну, я там коллеге подарок покупал, от коллектива. А мама твоя себе нафантазировала невесть что. Ревность, Вася. Патологическая, больная ревность стареющей женщины. Она решила меня уничтожить. Просто стереть в порошок.

В трубке повисло молчание. Василиса переваривала информацию. — Я сегодня с давлением слег почти, — добил я контрольным выстрелом. — Сердце колет. А она даже воды не подала. «Пей из крана», говорит. — Ужас какой, — выдохнула дочь. — Бедный папочка. Я не знала, что у мамы так крышу снесло. Слушай, я приеду. Сегодня не могу, у меня зачет и вечеринка, а завтра приеду. Я с ней поговорю. Она не имеет права так с тобой обращаться! Ты же отец! Ты же работаешь! Ты нас кормишь!

— Приезжай, доченька, — я чуть не всплакнул от облегчения. Сработало. — Только ты ей не говори, что я жаловался. Я не хочу усугублять. Просто приедь, посмотри сама. Вправь ей мозги. Скажи, что семью рушить нельзя из-за глупых фантазий. — Обязательно, пап. Ты там держись. Купи себе поесть чего-нибудь, хоть бургер. Я маму на место поставлю. Совсем она там у своих станков очерствела.

Я положил трубку. На душе стало легче. Тяжесть немного отступила. Союзник найден. Тяжелая артиллерия в виде любимой дочери скоро вступит в бой. Зоя не выстоит против Василисы. Дочка у нас с характером, вся в меня — потребитель, привыкший к комфорту. Она быстро объяснит матери, что если папе плохо, то плохо будет всем.

Я доел невкусную картошку, скомкал фольгу в шарик. Взгляд упал на мое отражение в темном стекле витрины кафе. Мятый воротник торчал как сломанное крыло. Пятно на груди. Усталые, бегающие глаза. «Ничего, Аркадий, — сказал я себе. — Это временные трудности. Война только началась. И у тебя есть стратегия. Ты вернешь свой комфорт. Ты вернешь свои выглаженные рубашки и горячие ужины. А Зоя... Зоя еще приползет. Куда она денется из подводной лодки?»

Я встал, поправил пиджак, прикрывая пятно, и пошел к выходу. Завтра приедет Василиса. Завтра справедливость восторжествует. Главное — пережить еще один вечер на этом проклятом диване с коробкой «Доширака».

Вторник выдался на редкость ясным, словно природа решила взять перерыв в своем бесконечном ноябрьском плаче. Я возвращалась с работы непривычным маршрутом — через центр, мимо сияющих витрин, в которых манекены в кашемировых пальто изображали счастливую, рафинированную жизнь.

В руке у меня был пакет из «Азбуки Вкуса». В нем лежала коробка с пирожными «Наполеон». Теми самыми — дорогими, «мокрыми», с заварным кремом, которые так любила Василиса в детстве. И баночка красной икры. И хороший листовой чай.

Я не праздновала победу. Я готовилась к переговорам. Сегодня должна была приехать дочь.

Аркадий еще с утра, пока я пила кофе под его демонстративные стоны с дивана, успел кому-то пожаловаться по телефону. Я слышала обрывки фраз: «Мать совсем с катушек слетела», «морит голодом», «давление двести». Он вызывал подкрепление. Тяжелую артиллерию в лице единственного ребенка.

Я шла домой и ловила себя на странном чувстве — надежде. Мне казалось, что Василиса — мой естественный союзник. Она молодая, современная девушка, учится в магистратуре, читает блоги про феминизм и личные границы. Она, в конце концов, женщина. Я думала: «Я покажу ей чек. Я объясню ей цифры. Я расскажу про рубашки и про унижение. И она поймет. Она скажет: "Мама, ты права. Гнать этого паразита в шею"».