Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 36 – Магисса

Я верила в женскую солидарность. Я верила в то, что воспитала личность, а не приспособленца. Ведь я вкладывала в нее не только деньги, но и душу. Я учила ее быть гордой. Какая же я была наивная. Я забыла главное правило производства: если исходное сырье с гнильцой, никакой, даже самый талантливый технолог не сделает из него качественное изделие.

* * *

Дома было тихо. Аркадий, услышав поворот ключа, тут же ретировался в гостиную. Спектакль был подготовлен: плед натянут до подбородка, рядом на столике выставлена батарея пустых пузырьков из-под лекарств (которые он, кажется, собирал годами для таких случаев), а лицо скорбно повернуто к стене. В комнате пахло корвалолом — он специально накапал его на ватку и положил рядом для атмосферы.

Я прошла на кухню. Здесь было чисто — спасибо моему бойкоту. Я достала красивую скатерть — лен с вышивкой, которую берегла для гостей. Поставила чашки из костяного фарфора. Выложила пирожные на блюдо. Это был не ужин примирения. Это был дипломатический прием. Я хотела встретить дочь не как замученная домохозяйка в халате, а как женщина, которая уважает себя и своего гостя.

Звонок в дверь раздался ровно в семь. Василиса не имела своих ключей — она потеряла связку полгода назад и так и не сделала дубликат, привыкнув, что дома всегда кто-то есть, кто откроет.

Я открыла дверь. На пороге стояла моя дочь. Василиса была красива той глянцевой, ухоженной красотой, которая требует больших инвестиций. Светлое пальто оверсайз, брендовая сумка, небрежно накинутый шарф, идеальная укладка «я только что проснулась». Она пахла дорогим парфюмом — сложный, холодный запах, перебивающий затхлость нашего подъезда.

— Привет, мам, — она не обняла меня. Просто чмокнула воздух где-то в районе моего уха, стараясь не коснуться щекой, чтобы не смазать тональный крем. — Здравствуй, Вася. Проходи.

Она вошла, брезгливо оглядывая пол в прихожей, словно искала, куда поставить свои дорогие ботинки на массивной подошве. — Фу, мам, ну и запах у вас в подъезде. Кошками несет. Когда вы уже переедете в нормальный дом? Папа же обещал, что решит вопрос с расширением.

Она скинула пальто мне на руки. Привычным, отработанным годами движением. Как в гардеробе ресторана. Я поймала тяжелую шерстяную ткань. Раньше я бы молча повесила. Разгладила бы плечики. Сегодня я держала пальто на вытянутых руках и смотрела на дочь. — Вешалка справа, Василиса. У меня заняты руки.

Она удивленно вскинула брови — идеально выщипанные, графичные. — В смысле? Тебе трудно повесить? — Мне не трудно. Мне — не нужно. Это твое пальто.

Она фыркнула, выхватила у меня вещь и небрежно швырнула ее на крючок. Пальто повисло криво, зацепившись за петельку, рукав вывернулся. — Началось, — пробормотала она. — Папа не врал. Ты реально какая-то токсичная стала.

Она прошла в комнату, даже не разуваясь. Прямо в уличных ботинках по паркету, который я натирала мастикой. — Папочка! — ее голос мгновенно сменился с холодного на елейный. — Ты как? Живой?

Я осталась стоять в дверях. Сцена была достойна премии «Золотая малина» за переигрывание. Аркадий приподнялся на локте, изображая невероятное усилие, словно поднимал могильную плиту. — Доченька... Приехала... — прохрипел он. — Да ничего. Скриплю. Сердце вот только... жмет. И головокружение. От истощения, наверное. Сахар упал, поди.