Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 52 – Ангелина Сантос

— Что?

— Горошина сказал, что придёт красивый чужой. С духами и гнилым серебром.

Рейнар смотрел на меня странно.

— Дух кладовой говорил с вами о Даррене?

— Он не назвал имени.

— Но вы решили, что это он?

— Пока в этом доме все странные предупреждения оказываются полезнее нормальных объяснений.

Он прошёлся по комнате. Один раз. Другой. Словно клетка была слишком мала для зверя под кожей.

— Вы будете держаться от него подальше.

Я закрыла глаза.

— Только не снова.

— Лиара.

— Рейнар. Вы можете не верить мне, но перестаньте разговаривать так, будто я табурет, который нужно переставить в безопасный угол.

— Даррен не табурет. Он опасен.

— Поэтому вы опять ничего мне не скажете?

— Я говорю: он опасен.

— Это не объяснение. Это табличка на двери.

Он остановился.

— Даррен любил сестру.

— И?

— Люди, которые любят мёртвых, иногда ненавидят живых за то, что те заняли воздух рядом.

Вот это я поняла.

Слишком хорошо.

— Я не занимала её воздух.

— Для него — заняли.

Я смотрела на него снизу вверх и вдруг увидела, как сильно он не хочет завтрашнего дня. Не из-за политики, не из-за зерна, не из-за приличий. Из-за того, что появление Даррена снова внесёт Элиану в комнаты не портретом, не шёпотом, а живым голосом человека, который имеет право скорбеть.

Право — и, возможно, причину лгать.

— Вы боитесь его? — спросила я.

Рейнар медленно повернул голову.

— Нет.

Ответ был слишком быстрым.

— Хорошо. Тогда чего?

Он усмехнулся без радости.

— Вашей привычки задавать вопросы при людях, которые умеют отвечать ядом.

— Я постараюсь не пить из его рук.

— Кто вам это сказал?

— Горошина.

— Мне начинает казаться, что в этом доме только я не получаю полезных советов от кладовой пыли.

— Попробуйте сахар.

На этот раз он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же исчезла.

— Лиара, — сказал он тише. — Завтра будет неприятно.

— Мой брак начался с подмены у алтаря. Меня сложно удивить.

— Не испытывайте судьбу.

— Я больше испытываю людей. Судьба сама приходит.

Он долго смотрел на меня. Потом взял со стола мазь, развернул ткань. Внутри оказалась маленькая зелёная баночка.

— Дайте руку.

Я должна была сказать, что справлюсь сама.

Разумеется.

Но почему-то протянула ладонь.

Рейнар сел на край кресла напротив и осторожно взял мои пальцы. Его руки были тёплыми. Уверенными. Слишком бережными для мужчины, который днём готов был выставить меня из оранжереи приказом.

Он нанес мазь тонким слоем.

Сначала обожгло холодом, потом стало легче.

Я смотрела не на мазь. На его склонённую голову. На тёмные пряди у виска. На рубец, уходящий под ворот рубашки. На линию губ, сейчас сжатых не гневом, а сосредоточенностью.

— Вы всем жёнам сами мажете руки после запретных оранжерей? — спросила я, чтобы не молчать слишком живо.

Он замер.

Вот уж умница, Лиара.

Я открыла рот, чтобы извиниться, но он сказал:

— Нет.

И продолжил.

Одно слово.

А в комнате стало столько прошлого, что я едва могла дышать.

— Простите, — сказала я.

— За вопрос?

— За то, как прозвучало.

Он отпустил одну руку и взял вторую.

— Элиана не входила в оранжерею с разрешения.

— Как и я.

— Вы не похожи.

Не знаю, почему от этих слов стало больно и легче одновременно.

— На неё?

— Да.

— Это хорошо или плохо?

Рейнар нанес мазь на мои пальцы, медленно, почти невесомо.

— Я ещё не решил.