Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 145 – Анна Христолюбова

— А отец? Как же он? Он будет жить, уверенный, что с ним рядом нежная и любящая жена, а на деле она жадная хищница, бесчестная и похотливая.

— Ты думаешь, ему станет легче, если он узнает, что представляет собой его супруга?

— Нет, конечно, но так ведь не может продолжаться дальше!

— От того, что барон тебя убьёт, ничего к лучшему не переменится. Княгиня будет продолжать жить, как ей пожелается, а Андрей Львович лишится единственного сына. Я тоже должен отомстить за отца. Но сейчас я могу лишь впустую потерять собственную жизнь, а оскорбитель останется жить и насмехаться надо мной. Я обязан одолеть его, а для этого мне надобно научиться фехтовать не хуже барона.

— Ты прав, — Филипп чувствовал чудовищную усталость, — как всегда.

— И ещё одно, — помолчав, добавил Алексей, — постарайся не показывать княгине, что больше не веришь ей. Эта женщина умна и опасна. Берегись её!

* * *

В очередной раз встретившись с Лестоком, Алексей вновь с разочарованием убедился, что ничего нового не произошло. Француз был хмур, слова цедил сквозь зубы, а когда Алексей спросил, не стряслось ли какой беды, выругался и сообщил, что Елизавета, будучи с утра не в духе, велела ему приложить свой боевой задор к чему-нибудь полезному и явить рьяность и борзость пиявкам с клистирными трубками. А ей крамольными разговорами не докучать, буде она «верная раба Ея Величества и поносным речам внимать не желает».

И Алексею пришлось добрых полчаса выслушивать потоки праведного Лестокового гнева. Досталось от него всем — и ужасной варварской стране, где он вынужден прозябать, никем не ценимый, и покойному государю, принявшему его на эту собачью службу, и его беспечной дочери, что не способна видеть дальше собственного курносого носа, и её простаку-галанту Разумовскому, каковому, что дураку-Емеле только б на печи сидеть, и даже Шетарди, который отнюдь не торопится заступить на свою дипломатическую пажить. Выпустив пар, Лесток совершенно успокоился и сделался даже любезен, так что, прощаясь, Алексей спросил, нет ли у него на примете хорошего фехтмейстера. Лесток рассмеялся.

— Друг мой, я, конечно, пускаю кровь своим пациентам, но привык обходиться в этом деле без помощи шпаги. Впрочем, как ни странно, я и впрямь могу быть полезен вам.

Он достал бювар, чернильницу и взялся за перо. Размашисто написал несколько строк и протянул бумагу Алексею:

— Это адрес и записка к одному моему соотечественнику, каковой подобно мне ищет счастья в этой дикой стране — шевалье де Дилье. Полагаю, он именно то, что вам требуется.

Поблагодарив Лестока, Алексей откланялся.

К французу он отправился в тот же вечер. Де Дилье квартировал на постоялом дворе у Гагаринской пристани, и Алексей застал его в номере, лежащим на кровати прямо в сапогах.

Симон Жермон Антуан де Дилье был невысок — одного роста с Алексеем, худ, даже жилист. Горбоносое смуглое лицо казалось бы вполне заурядным, если бы не живые, горячие чёрные глаза. На вид ему было лет тридцать.

Выслушав Алексея, шевалье кивнул.

— Могу приступить к обучению хоть нынче, ежели сойдёмся в цене.

Столковавшись о гонораре, который француз затребовал вполне умеренный, они в тот же вечер отправились в путь и к обеду следующего дня прибыли в Ожогино.

Владимир сразу же послал за Филиппом, и часа через два все трое будущих учеников месье де Дилье были в сборе.