Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 149 – Анна Христолюбова

— Зазябли? Идёмте, обогреетесь, — и, открыв дверь, пропустила внутрь.

Соня провела его на поварню, где возилась у печи дородная баба лет сорока.

— Манефушка, — Соня просительно улыбнулась женщине, смотревшей с молчаливым недоумением, — налей барину своей наливки калиновой, он заплутал в лесу и озяб сильно.

Она выскользнула из кухни, оставив Владимира с кухаркой. Та усадила его на лавку возле печи, достала бутыль с рубиновой жидкостью, плеснула в кружку и подала.

— Вы, барин, с Ожогина будете?

— Да. Как ты догадалась?

— Тут боле неоткуда.

Владимир обернулся на дверь:

— А Соня, куда она ушла?

— К барышням, до́лжно…

— Она вернётся?

— Не знаю, барин. Вы пейте, согреетесь.

— Соня здесь живёт, в доме?

— Здесь. — Кухарка взглянула на него очень внимательно. — Сирота она, родители померли давно, так барыня её и забрала барышням прислуживать.

— Сколько ей лет?

— Шестнадцать аль семнадцать — не знаю, наверно. — Манефа поворотилась к печи и стала шуровать в ней кочергой.

— Не обижайте её, барин, — вдруг сказала она, обернувшись, и посмотрела Владимиру в глаза. — Грех это — сироту забижать.

— Не обижу.

Больше Манефа ничего не говорила, хлопотала по хозяйству и на него не глядела. Соня не появлялась.

— Спасибо. — Владимир поднялся. — Наливка и впрямь хороша.

И вышел за дверь.

Спустя пять минут на кухню вбежала Соня. Торопливо огляделась, и лицо её потускнело.

— Ушёл, — ответила Манефа на немой вопрос. — Ты что, Сонька, нешто с барином спуталась? Вовсе ума лишилась? Судьбу себе поковеркать хочешь? Он тобой поиграется и забудет, а ты всю жизнь себе сгубишь!

— Люблю я его, Манефушка. — Соня бессильно опустилась на лавку и горько, тихо заплакала.

— Ох ты, девка… бедовая… — только и сказала в ответ Манефа.

* * *

Как обычно в последние недели, Филипп вернулся глубокой ночью. Дом спал. Сняв епанчу, кафтан и шпагу, он спустился в библиотеку. Света зажигать не стал, расположившись в кресле возле окна.

Вопреки обыкновению последнего времени, спать не хотелось. Одолевали невесёлые мысли.

Он не встречался с Элен уже очень давно. Желание видеть её росло с каждым днём и стало столь острым, что он готов был ехать прямо в дом графини Тормасовой. И поехал бы, кабы не уверенность, что дальше порога его не пустят. Письма не облегчали разлуки. И выхода из этого положения он не знал.

Конечно, они могли обвенчаться тайно. Но что дальше? Элен останется жить дома. И он не будет видеть её чаще. К тому же брак не помешает графине в случае неповиновения отправить дочь в монастырь. Если же Элен сбежит с ним, весь гнев обрушится на голову Лизы. Элен на это не пойдёт, ну разве лишь в случае самой распоследней крайности… И что же делать?

Если бы Алексей позвал Лизу бежать с ним! На днях, неожиданно оказавшись наедине, он предложил Алексею увезти Лизу в Тверскую губернию, в имение, доставшееся ему от матери, и жить там. Алексей, помрачнев, ответил, что не может принять такой благотворительности ни от князя, ни тем более от Лизы. И добавил, что станет просить её руки, только если удадутся его безумные прожекты. Надежды на то, что это случится в скором времени, не было никакой…

Скрипнула дверь. Филипп обернулся. На пороге со свечой в руке стояла Мария Платоновна.

— Это вы? — удивилась она. — Я не слышала, как вы возвратились. Думала, Андрей Львович полуношничает…