Онлайн книга «Грехи отцов. За ревность и верность»
|
— Чего тебе? — Поговорить бы, — произнёс тот сумрачно. Он хмуро смотрел в глаза, взгляда не отводил. — Ну что ж, говори. — Не троньте Соню, барин, — тихо сказал парень. — Пошто вы ей сердце бередите… — А тебе что за печаль? Ты ей кто? Брат? Сват? — накопившееся раздражение мгновенно выплеснулось наружу. — Люблю я её… Жениться хочу. Что там промеж вас было, мне неважно, а только оставили бы вы её в покое, не тревожили… — Ну, брат, я тоже люблю… — Да какая там любовь у барина с девкой! Охальство одно. Вы натешитесь да бросите её, а ей куда? В омут головой? — А это, братец, не твоего ума дело! — Владимир зло прищурился. — Моего… не моего… а только Соню я в обиду не дам! Вы ей всю душу вымотали. Видал я вас с ней… на Купалу-то… Она опосля два месяца плакала, мучилась, только стала в себя приходить, и вы сызнова тут как тут! Опять ревёт целыми днями. Добром прошу, оставьте её! — А не то что? — Владимир сжал кулаки. — Не доводите до греха… — Парень перехватил топор, тяжело глядя в глаза. Владимир шагнул ему навстречу, остановился вплотную, почти касаясь грудью, и с бешенством процедил: — Ну! Давай руби! Они замерли лицом к лицу, вцепившись друг в друга тяжёлыми недобрыми взглядами. — Не можешь? — Владимир усмехнулся, точно оскалился. — Тогда пошёл вон, холоп! И, повернувшись к парню спиной, быстро зашагал в сторону конюшни. * * * За окном шуршал дождь. Голые ветки касались стекла, скреблись, постукивали. Ночью эти звуки не давали ему уснуть. Андрей Львович смотрел на плафон потолка, расписанный игривыми пасторальными сценами; по потолку ходили тени, и все эти пастушки, нимфы и сатиры шевелились, двигались, жили своей жизнью. Беззаботная, должно быть, жизнь у подножия Олимпа: знай веселись, пей вино и гоняйся за пышногрудыми нимфами… Он прожил свою точно так же. Тоже за прекрасницами увивался… Сколько их было — не счесть! Но за всё приходится рано или поздно платить. Вот и его расплата грянула… Расплата за грехи… Двадцать лет назад не верилось, что грянет, но Господь всё видит и каждому воздаёт «по делом его». Воздалось и ему — дети умерли, сын вырос мерзавцем, а Маша, единственный человек в его жизни, которого он когда-либо любил, несчастна… Вот и отлились ему полной мерой слёзы брошенной, постылой жены… И та, другая, подлость тоже. Спал он нынче лишь со снотворными пилюлями. Вон и теперь на столике возле кровати лежат. Пить их князю не хотелось — наутро после пилюль болела голова, и вкус во рту был премерзкий. Надо постараться уснуть без них. Дверь тихо скрипнула, и Андрей Львович закрыл глаза. — Друг мой, вы спите? — В нежном голосе печальная забота. Постояла, подождала ответа, не дождалась, и со вздохом притворила дверь. Последнее время не хотелось говорить даже с ней. Когда женился десять лет назад, думал — нежить буду! Всё к ногам её брошу! Станет моя Маша самой счастливой на свете! А оно вон как обернулось… За его грехи и она страдает, светлый ангел… Её-то за что, Господи! Сколько лишений девочка претерпела, ни злой не стала, ни скупой, ни завидливой. Ей бы воздаться должно за терпение и светлую душу, а она изнова страдает… Нет, этак вовсе не уснуть. И снотворное пить не хочется… Может, почитать? От чтения всегда клонит в сон. Андрей Львович тяжко, будто старик, поднялся, накинул турецкий шлафор с кистями и сунул ноги в мягкие комнатные туфли. Надо спуститься в библиотеку, взять какой-нибудь трактат. |