Онлайн книга «Грехи отцов. За ревность и верность»
|
Не вполне проснувшись, Филипп сел на кровати, тараща глаза. Отец с канделябром в руке возвышался над ним, меча очами молнии. Филипп вскочил. — Батюшка… — Я-то думал, твоя нежная душа охоту не снесла, а ты, оказывается, с Лизеткой слюбился! Где ты успел с ней сойтись? Отвечай! — Батюшка, о чём вы? Я не понимаю… — Ах, не понимаешь?! В галанты к царевне навострился? Видать, не только наукам тебя иноземцы обучили! Куртизировать тоже горазд! Не успел прибыть — и на́ тебе! 44 — Батюшка, дозвольте объяснить! С Её Высочеством я встретился случайно, вчера в лесу. Я нечаянно напугал лошадь Её Высочества, отчего получилась неприятность — Её Высочество упала, а кобыла ускакала. И мне пришлось сопроводить Её Высочество до каретного двора, и всё. — Всё?! Да Петербург гудит о том, что вы с ней в парке под кустом амурились, чуть не на глазах у всех миловались! Тебе что, свобода надоела? Знаешь, сколь этаких уж было? Пару месяцев по балам да альковам, а там поди-найди: кто в ссылке, кто в крепости! На Камчатку захотел, вслед за Алёшкой Шубиным?! Сей же час отправляйся в деревню! Чтоб духу твоего здесь не было! Не смей мне на глаза показываться! 45 Отец резко развернулся и почти выбежал вон, оставив Филиппа растерянно стоящим посреди спальни. Спустя минут десять заглянула Мария Платоновна. — Собирайтесь, Филипп, карета ждёт у крыльца, — сказала она мягко. — Андрей Львович распорядился, чтобы вы сейчас же отправлялись в имение. — Он не желает меня больше видеть. — Филипп едва не плакал. — Он презирает меня… — Что за глупости вы говорите! — поморщилась княгиня. — Андрей Львович любит вас и очень за вас боится. А отсылает, чтобы от опасности уберечь. Вам и в самом деле лучше сейчас уехать. Столичные сплетни забываются быстро — поживёте месяц в деревне, а потом вернётесь. — Она ободряюще ему улыбнулась. — У меня же будет к вам просьба — передать нашей соседке, графине Тормасовой, приглашение на бал, что мы даём через две недели. * * * У Алексея Ладыженского был твёрдый характер. Он умел обуздывать не только чувства, но и мысли. Ранение, измена возлюбленной, известие об аресте отца навалились скопом, как лихие люди в лесу, и на мгновение он дрогнул. Но очень быстро Алексей сумел взять себя в руки, запретил думать о несчастьях, прилагая все силы к тому, чтобы быстрее встать на ноги. «Не сейчас», — приказывал он себе и отшвыривал прочь тягостные раздумья, норовившие пробраться в голову. Какой смысл, терзаться неведением, мучиться, строить предположения, если даже встать без посторонней помощи не можешь? И он целыми днями спал. Молчаливый, хмурый слуга, ходивший за Алексеем, был почтителен и внимателен, ловко перевязывал рану, но каким-то шестым чувством Алексей ощущал его неприязнь. Рана затягивалась быстро, и дня через три он уже смог вставать. На пятый день Алексей понял, что спать больше не может, и попросил камердинера раздобыть какую-нибудь книгу. Тот притащил Жития Святых — огромный талмуд в сафьяновом переплёте с чеканными серебряными застёжками. Некоторое время Алексей добросовестно пытался изучать жизнеописание святых угодников, но вскоре понял, что ему это не по силам. Даже учебник по фортификации он бы прочёл с бо́льшим удовольствием. И хотя на всё, связанное с прежней жизнью, было наложено табу, одна мысль всё же постоянно прорывалась в его думы — что сталось с Шардоном? Конь признавал только двоих — отца и самого Алексея, и тот понимал: как бы ни распорядился трофеем противник, судьба жеребца будет незавидной. Мысль, что любимца станут бить, наводила глухую тоску. |