Онлайн книга «Грехи отцов. За ревность и верность»
|
А ещё Алексею было стыдно, что судьба коня волновала его столь же сильно, как и постигшие отца несчастья. Зачем он вообще взял тогда Шардона? Ведь можно было в той же конюшне, где он стоял, за небольшую плату нанять хозяйскую лошадь. Или договориться с конюхом в академии и взять коня из кадетской конюшни. Но разве он полагал, что противник одержит верх, да ещё так легко и быстро? На этом месте Алексею требовалось всё имевшееся самообладание, чтобы не начать выть, катаясь по занозистым дощатым доскам пола. В конце концов, он запретил себе думать и о Шардоне. Главное встать на ноги. Он жив, а значит, кабатчик должен будет вернуть коня, и чтобы отвлечься от тревог и сожалений Алексей стал размышлять о князе Порецком. Странный господин. Вроде бы выручил, даже, всего вернее, жизнь спас, но Алексей чувствовал к нему настороженность. Чего ради этот совершенно чужой человек вызвался помогать? Они знакомы два дня. Что ему нужно? Алексей не богат, не знатен, дружба с ним не может быть полезна князю. Тогда чего ради? Никаких выгод, а вот неприятности за укрывательство того, кого ищет Тайная канцелярия, могут быть нешуточными… Алексею даже пришла мысль, что князь отправился в Петербург, чтобы сдать его Ушакову, но он тут же отогнал её как нелогичную. К чему этакие хлопоты, если фискалы сами здесь были — только и требовалось, что проводить их в комнату, где он спал. Во внезапно вспыхнувшие дружеские чувства, как и в любовь, Алексей больше не верил. Словом «дружба» люди прикрывают собственные резоны. При надобности же легко перешагивают через так называемых друзей и идут к своим целям не оглядываясь. Уж он-то знает… И все же мысли о князе Порецком раздражали, как мозоль на ноге. Глядя на него, Алексей чувствовал превосходство столичного жителя над провинциалом, хотя провинциалом тот вовсе не был. Алексей вообще не встречал людей, похожих на нового знакомца. С одной стороны, Порецкий казался совершенно юным и неопытным, даже наивным, а с другой — имел вид человека, придавленного жизненной ношей. Зачем-то он пытался убедить Алексея в своём благорасположении. Вот только зачем? Непонятно… * * * Утро выдалось ясным и радостным, будто и не Страстная пятница вовсе. Лизе подумалось, что это неправильно: в самый страшный и тёмный день в году, когда всему живому надлежит скорбеть о крестных страданиях Господа, не должно быть такого голубого неба и такого ликующего птичьего щебета за окном. Традиций матушка придерживалась строго, поэтому никаких развлечений сегодня не полагалось, только уроки и церковная служба. Завтрак подходил к концу, когда матушке принесли письмо. Она пробежала бумагу глазами, и на лице появилось выражение лёгкой брезгливости, словно она увидела ползущую по стене мокрицу. — Что-то случилось, Евдокия Фёдоровна? — спросил Пётр Матвеевич. Он уже закончил завтрак и теперь листал последний выпуск «Петербургских ведомостей». — Письмо от Анастасии Николаевны Суворцевой, — пояснила матушка. — Мне показалось, оно огорчило вас… — Не то чтобы огорчило… Просто неприятно читать этакое, а ныне особно… — Она вздохнула и небрежно бросила мелко исписанный листок на скатерть. — Мало того, что вчера весь Петербург гулял на балу у фельдмаршала, и расценено сие было не как неуважение православных русских традиций, а как акт патриотизма. Так нынче столица занята ещё более лакомым делом — смакует свежую сплетню: Елисавет и её нового галанта. Лизетка, конечно, блудница Вавилонская, прости Господи, — матушка перекрестилась на висевший в красном углу образ Богородицы, — но и Настасья хороша, сказать нечего — эпистолу отослать не поленилась, даже утра не дождалась, хоть и знает ведь, что сплетен не терплю. |