Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 67 – Анна Христолюбова

— Что ты его хоронишь прежде времени! — Алексей попытался добавить в голос строгости. — Поправится твой барин, вот увидишь! Вставай, пойдём!

Пошатываясь, Данила поднялся, повинуясь скорее от привычки к повиновению, чем по доброй воле.

Алексей проводил его на кухню и вместе с кухаркой, полной, румяной бабой, накормил. Данила не сопротивлялся, жевал, явно не чувствуя вкуса пищи и, кажется, не понимая, что делает.

После еды Алексей отвёл его к себе и велел лечь на канапе в углу. Тот безмолвно подчинился. Сам Алексей, хоть и чувствовал себя нынче вполне сносно, тоже уже пошатывался от усталости — сказывалась кровопотеря.

Он лёг на своё место и прикрыл глаза. Но переполнявшие его мысли и чувства крепкому сну не способствовали. Повозившись и повздыхав с четверть часа, он повернулся к Даниле. Тот хоть и лежал, где ему было велено, но не спал, глядя перед собой всё тем же потухшим взглядом.

— Данила, — позвал его Алексей, — а ты тоже в Лейдене жил?

С полминуты мужик не отвечал, казалось, не понимал вопроса. Потом в глазах постепенно затеплилась мысль, и они переместились на Алексея.

— Жил, конечно, — ответил он хриплым от долгого молчания голосом. — Я при княжиче с пяти годов состою. Ещё матушка его, покойница, княгинюшка Анна Владимировна, меня к нему приставила. Береги, говорит, Данила, моего сына. Самое дорогое тебе вручаю. А я не уберёг…

— А отчего княгиня умерла? — не давая ему вновь погрузиться в пучину горя, спросил Алексей первое, что на ум зашло.

— От тоски, барин, — серьёзно ответил тот. — Она, матушка наша, чисто ангел небесный была — добрая, ласковая, всем помогала. Людей своих как детей любила. Чтоб кого плетьми аль розгами — этакого вовсе не случалось при ней никогда.

Но на личико, бедняжка, непригожая совсем. У родителей одна дочка была, остальные померли, да брат старший — тот на войне сгинул. Вот и посватался за неё князь, приданое за ней богатое давали. Он опосля свадьбы только месяц в именье-то и пожил, а потом в Петербурх укатил и жену молодую с собой не взял. Как она, голубушка, убивалась… Всё плакала, плакала…

Князь в деревню без малого два года носу не казал, это к молодой-то жене. Она аж почернела вся от горя, да тут старый князь, дед Филипп Андреича, из заграниц приехали, и сыну крепко досталось. Суров он был, Царствие ему Небесное, даром что Львом крестили… Сказал, покуда наследника мне не родишь, чтоб думать забыл повесничать. Князь и воротился. Княгинюшка наша расцвела, похорошела даже, касатушка. Почитай, два года он здесь прожил.

Потом Филипп Андреич народился, и князя сызнова с собаками не сыскать. На хозяйку поперву смотреть страшно было, но потом она вроде утешилась чуть, очень к сыну привязалась, горькая. С рук его не спускала, никаких нянек-мамок, даже кормилицу не взяла, сама кормила, точно баба простая.

Да, видать, князя крепко всё ж-таки любила — таяла, ровно свеча, даже сын её ненадолго к жизни привязал. Померла, когда ему девять годков минуло.

— А князь?

— А что князь… Их сиятельство о ту пору в Москве жили, при дворе государнином, так что и на похороны не пожаловали. Через год, когда Их Величество в Петербурх воротиться изволили, только и явились — с молодой женой. Ей Филипп Андреич, видать, не ко двору пришёлся — тут его в заграницы-то и спровадили по-быстрому. Знамо дело — мачеха…