Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 97 – Анна Христолюбова

Дорога через лес была чуть не вдвое короче, чем по просёлку. Утреннее солнце ещё не поднялось над деревьями, влажный сумрак дышал прохладой. Весело перекликались птицы, где-то деловито стучал дятел.

Очень быстро Филипп забыл, что ещё слаб после ранения и давно не ездил верхо́м. Он с наслаждением подставлял ветру лицо, вдыхал терпкие лесные запахи, чувствовал как своё собственное каждое движение коня — казалось, даже сердца их бились в унисон. Филипп обожал ездить быстро, так, чтобы ветер свистел в ушах, а в лицо ударяла тугая воздушная волна, заставляя жмуриться. И чтобы запах полыни горчил на губах…

Выехав на луг, он пришпорил коня и понёсся карьером так, что в ушах трубно загудел ветер.

Внезапно дорогое, удобное английское седло вдруг шевельнулось под ним, как живое, поползло вбок, и, едва успев выдернуть ноги из стремян, Филипп кубарем полетел на землю.

Очнулся под горестные причитания Данилы. В голове шумело, и всё тело будто булавками кололо. Приподнявшись, Филипп обнаружил себя лежащим в полуразметанном стогу прошлогоднего сена, почему-то не убранном вовремя крестьянами. Перед глазами всё качалось и плыло.

— Что случилось?

— Подпруга лопнула, — деловито пояснил Данила. Едва барин подал признаки жизни, он прекратил причитать, и тон сделался ворчливым. — Сколь разов я вам говорил, шоб не носились, как за гузно укушенный? Счастье, что в копну угодили, не то б расшиблись до смерти. Это ж чудо! Верно, ангел-хранитель оберёг… 65

И Данила размашисто перекрестился, подумал чуть и перекрестил Филиппа.

Повезло и впрямь сказочно. На полном скаку бешеным галопом он действительно разбился бы насмерть или, самое малое, стал совершенным калекой. Филипп огляделся — на весь луг виднелась одна-единственная скирда сена. Как ему удалось приземлиться именно в неё?

Пошатываясь, он поднялся. Даже учитывая сено, смягчившее падение, удар получился нешуточный. Лошадь мирно щипала траву, в нескольких шагах валялась злокозненная упряжь. Пока Филипп унимал пасхальный звон в ушах, Данила поймал коня и подседлал собственным седлом.

— Ах, ироды криворукие, ехиднино отродье! Чтоб вам на том свете черти полну бороду смолы напихали! Чуть княжича до смерти не угробили… — бурчал он сердито, адресуясь неведомо к кому, должно быть, к английским шорникам. 66

Кое-как приладив на своего смирного меринка испорченное седло, Данила взгромоздился верхом, и они шагом двинулись дальше.

Со смехом рассказывая друзьям о происшествии, Филипп в красках живописал свои ощущения от полёта и приземления. Владимир посмеялся с ним вместе, а Алексей сделался озабочен. Быстро доев свой завтрак, он вышел из столовой, а вернувшись минут через пятнадцать, сообщил, что подпруга подрезана.

Филипп легкомысленно махнул рукой.

— Ну что ты! Кому надо подпругу портить? Сама лопнула, видно, кожа была плохо выделана.

Однако то, что произошло на следующий день, отмело даже мысль о каких бы то ни было случайностях…

Таким же ранним утром Филипп вместе с Данилой вновь ехали в Ожогино. Вчерашнее приключение несколько охладило буйную головушку; по крайней мере, до полного выдувания из неё всяких мыслей Филипп разгоняться не стал. Он даже самолично проверил подпругу перед тем, как сесть в седло, чего не делал ни разу в жизни.