Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 100 – Анна Христолюбова

— Елена Кирилловна, услышав, что ты снова ранен, в обморок упала, — сердито вмешался Владимир. — Не думаю, что её сильно обрадует твой приезд, когда она узнает, как ты рискуешь. Согласен с Алексеем — сперва надобно понять, что происходит, а покуда вести себя очень осторожно.

— Я не желаю чувствовать себя собакой на цепи! — заорал Филипп. — Что мне теперь, годами дома сидеть?!

— А каплуном на вертеле ты себя чувствовать желаешь? — тоже закричал граф. — По́лно блажить-то! Что за капризы — хочу-не хочу?! Мало тебе двух ранений?! Или ты своему ангелу-хранителю экзаменацию на борзость и усердство решил учинить? 67

— Тихо, господа, не задорьтесь, — примиряюще заговорил Алексей. — Не ребячься, Филипп. Риск слишком велик, чтобы не обращать на него внимания. Сие неразумно. Надобно побыть некоторое время дома не выезжая, а я меж тем поброжу по окрестностям и понаблюдаю. Елене Кирилловне, ежели хочешь, напиши письмо, а граф отвезёт и передаст.

— Не хочу, — буркнул Филипп остывая. Данила в качестве Купидонова почтмейстера устраивал его куда больше.

* * *

Едва войдя в дом, Пётр Матвеевич увидел Элен. Она стояла, прижавшись к стене, до глаз закутанная в шаль, и ужас огромный, безбрежный, как океан, не вмещался в расширенных зрачках.

Увидев его, она вся вытянулась, подалась вперёд и замерла. Лицо, бледное до синевы, казалось, стало прозрачным, и, кроме глаз, на нём ничего больше не осталось. Она не смела задать вопрос, но сама вся была сплошное вопрошание. И Пётр Матвеевич ощутил острую жалость вперемежку с нежностью. Бедная девочка…

Проходя мимо, Либерцев чуть задержался рядом.

— Ему ничего не угрожает, — проговорил он, не глядя на неё, и вышел из передней.

За спиной раздался судорожный вздох, перешедший в короткий всхлип.

Когда же они успели вырасти, его маленькие ученицы, почти дочки? А он и не заметил…

* * *

Наутро Алексей нарядился в болотные сапоги, охотничий кафтан, взял у графа штуцер и расхваленную легавую собаку, приобретённую недавно, и отправился в лес.

Возвратился поздно вечером, зелёный от усталости. Отдал кухарке с полдюжины перепёлок и буквально рухнул в кровать. На нетерпеливые вопросы Владимира, удалось ли ему хоть чего-нибудь узнать, Алексей сдержанно отвечал, что пока ничего интересного не обнаружил.

Утром всё в той же экипировке ещё до рассвета он снова ушёл из дома. Вернулся опять затемно и опять без каких бы то ни было, если не считать дичи, результатов.

На следующий день всё повторилось вновь.

* * *

С конца мая установилась жара, и заниматься дома не было никаких сил. Лиза и Элен постигали премудрости немецкой грамматики на свежем воздухе.

Разморённая жарой гувернантка дремала в тенистой беседке, а они, обложившись книгами, расположились на скамье возле пруда.

За скамьёй в зарослях иван-чая усыпляюще гудели пчёлы, Элен зевнула и потёрла глаза:

— Не могу больше. Эти глаголы не помещаются в моей бедной голове. Если я сейчас же не отвлекусь, я засну. Пойдём, на кухню сходим, выпросим у Манефы взвару?

— Иди одна. — Лизу тоже разморило, и идти никуда не хотелось. — Я тебя тут подожду.

— Ладно. Я и тебе принесу.

Элен не спеша пошла в сторону дома, а Лиза вновь погрузилась в грамматические правила. Минут пять она старательно пыталась сосредоточиться, но жара не способствовала учению. Бархатный шмель с басовитым гудением с разлёту врезался в соцветие и заработал лапками, зарываясь в цветок. Отяжелевший лиловый колос согнулся под его тяжестью и закачался перед носом у Лизы. Она подула на шмеля, мягкий комочек вывалился из цветка и улетел, сердито жужжа.