Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 99 – Анна Христолюбова

— Вы сказали, будто вы наш новый сосед. Вы купили имение графа Татищева?

— Не я, сударыня, — мой отец. И не купил, а получил в наследство.

— Не знала, что у графа Татищева остались наследники.

Юноша чуть улыбнулся очень знакомой улыбкой, и Евдокия Фёдоровна вновь впилась взглядом в его лицо.

— Граф приходился батюшке дальним родственником, они и виделись-то, кажется, всего однажды, лет двадцать назад.

— Вы живёте вместе с родителями?

— Нет, сударыня, отец служит в Архангельском гренадерском полку, что квартирует в Смоленске. Дела не позволяют ему надолго отлучиться с места службы. Посему я приехал один.

— Как зовут вашего батюшку, молодой человек? — Голос всё же дрогнул, но граф, по счастью, не обратил на это внимания.

— Василий Петрович Вяземский, сударыня.

Евдокия Фёдоровна задержала на мгновение дыхание и услышала торопливый стук собственного сердца. В горле вдруг сделалось сухо, точно в глубине заброшенного колодца.

— А ваша матушка? Она прибыла с вами или осталась в Смоленске?

— Матушка скончалась два года назад, — тихо ответил граф.

— Как звали вашу матушку, юноша?

— Мария Петровна Вяземская, в девичестве Прончищева. Вы знали её, сударыня?

Евдокия Фёдоровна не ответила. По счастью, в этот момент спустился Пётр Матвеевич с докторским саком в руках, и граф поспешно откланялся.

Отдёрнув портьеру, Евдокия Фёдоровна смотрела, как он придержал перед Либерцевым дверцу кареты, а затем вскочил на подножку сам. Кучер гикнул, горяча лошадей, застучали копыта, и через несколько секунд экипаж скрылся за кисеёй дождя.

От слёз, застилавших глаза, предметы раздваивались, дрожали, словно плыли по волнам.

— Сердечко моё… — Губы дрогнули, два эти слова — давнее ласковое прозвище, вдруг разбудили забытое воспоминание, почти истёртое в памяти любимое лицо, и она задохнулась, закрыв глаза. Губам стало солоно и горячо — это слёзы всё-таки пролились. — Сердечко моё… как же похож на тебя твой сын!

* * *

Пока хмурый доктор обрабатывал и перевязывал рану, Филипп старательно терпел, сцепив зубы. Лоб взмок, и на сжатых в кулаки ладонях оставались следы от ногтей. Отчего-то ему было ужасно неловко, словно он сам по дурости прострелил себе руку. И совсем уж не хотелось, чтобы Либерцев понял, с каким трудом его пациент терпит боль.

Обедать доктор не остался, и Владимир вышел проводить его до кареты. Филипп видел их через окно гостиной; Либерцев задержался на подножке и что-то беззвучно говорил, а Владимир внимательно и почтительно слушал, глядя серьёзно и тревожно.

Наконец, Пётр Матвеевич сел в экипаж, и кучер щёлкнул вожжами.

Вернулся мрачный Владимир, оглядел друзей:

— Пётр Матвеевич считает, что тебя пытаются убить.

— Что за странные фантазии, — буркнул Филипп. — Кому я нужен?

— Я не знаю, кому и чем ты досадил, но нужно быть совершенным упрямым остолопом, чтобы отрицать это. Сперва нападение в лесу, потом лопнувшая подпруга, теперь пуля…

Филипп молчал. Возразить было нечего, а соглашаться не хотелось. Алексей, о чём-то размышлявший, взглянул на него:

— Думай, кому вдруг понадобилось открывать на тебя охоту? Пока мы не поймём это, выезжать из усадьбы тебе очень опасно.

— Я не буду сидеть дома! — После болезненных процедур по обработке раны Филипп был в отвратительном настроении. — Я хочу видеть Елену Кирилловну! Я собирался ехать к ним с визитом нынче вечером — и поеду!