Онлайн книга «Кандидатка на выбывание»
|
В Гетеборгском университете Марика год назад защитила диссертацию по экономике, получив звание доктора наук. Там же на кафедре и в библиотеках она скрывалась от мира и меня под эгидой научной и преподавательской деятельности. — Они меня не взяли, — слова звучат приговором, а в голосе боль обманутого и отвергнутого человека. Почта пиликает входящим. Марика открывает сообщение, и самообладание окончательно покидает мою стойкую фру: «Вынуждены отказать в вашем запросе на должность, так как образ преподавателя Высшей школы несовместим с криминальным прошлым и сомнительными моральными нормами претендента», — цитируют дрожащие губы, а голос срывается на всхлип. — Криминальное прошлое, — истерично хихикает жена, пряча в ладонях лицо. — Мы это оспорим, — опускаюсь на корточки, стараясь заглянуть в глаза. — Они принесут публичные извинения. Ты отличный специалист, сильный педагог. Мы опротестуем решение, а если нет — устроишься в Стокгольмскую школу экономики. Учебные заведения в очередь выстроятся за такой кандидаткой… — Кандидаткой на выбывание, — горько улыбается Марика, вытирая слезы. — Ты прав, нас обложили со всех сторон. Настойчивый стук не дает продолжить разговор. За дверью полицейские и криминалисты. — Херр Даль? У нас ордер на обыск апартаментов фру Марики Даль по делу об убийстве вашей матери. Fan! Да какого хера творится⁈ * * * Марика Беглый шведский для меня по-прежнему проблема. Из тирады на повышенных, которую Ингвар выдает полицейским, понимаю только промежутки русского мата. Попытка узнать у мужа, что происходит, сталкивается с агрессивным: — Говорите на шведском! — от напряженной молодой работницы правоохранительных, явно наслаждающейся выпавшей властью и возможностью прижать «русскую мафию». Но я уже не могу и не хочу говорить, всей душой ощущая накатившую чуждость — этой стране и людям, ведущим себя в моих комнатах как у себя дома. Отхожу к окну, за которым классическая питерская погода — дождь сечет серые улицы, наказывая прохожих за равнодушное попустительство чужих грехов. Никому нет дела, что творится за закрытыми дверьми, пока внезапно правда не вылезает на поверхность. Сдержанные нордические лица, холодные профессиональные улыбки, и крупные капли на стекле, влагу и соль которых я чувствую на губах. Декабрьский дождь смывает нестойкие краски. Пять лет я рисовала картину успешной и почти счастливой жизни. За спиной в номере криминалисты открывают ящики, переворачивают диванные подушки, трясут постельное белье, изучают жизненный скарб Марики Даль. А я — Марина Кузнецова — одинокая женщина в стране, так и не ставшей родной — без работы, без семьи, без перспектив, и без иллюзий насчет светлого будущего. Жалость к себе истерично дрожит в кончиках пальцев, замутняет слезами взгляд. В таком состоянии я не могу говорить не то, что на шведском — и на русском-то не свяжу пары фраз, чтобы не сорваться на рыдание или крик. — Все будет хорошо… — шепот Ингвара согревает затылок, а тяжелые ладони ложатся на плечи. Дергаюсь, как от ожога, пытаясь вырваться, но этот скандинавский лось сильнее меня в разы. — Мы со всем разберемся, Марин, — русский мужа безупречен, но иногда от волнения в произношение вкрадывается грубоватая гортанная хриплость, на которую мое тело непроизвольно резонирует, поднимая дыбом мелкие волоски на загривке и запуская вдоль позвоночника волну мурашек. Я хочу сбросить руки изменника, хочу оттолкнуть, влепить пощечину, чтобы стереть вечную самодовольную ухмылку, но нахожу силы только на нечленораздельное мычание и судорожное передергивание плеч. А Игорь ни с того ни с сего обнимает, прижимая к груди, и в этом жесте, кажется, впервые за пять лет нашего брака, нет похоти — только что-то сильно похожее на заботу. Я не верю успокаивающим словам и горячим рукам, сцепленным на груди, но теперь нас двое у огромного окна, за которым усиливается декабрьский дождь. |