Книга Гром над пионерским лагерем, страница 69 – Валерий Шарапов

Сгоряча он проволок ее на руках три вагона, хотя было незачем: никто не преследует, грохоча сапогами, пули не свистят над головой. Колька отпустил Соньку, пытался отдышаться, бестолково хлопая себя по карманам. Пирожные-то того, остались где-то там, на пахучем перроне.

Палкина, поправив свои туалеты, стояла теперь как ни в чем не бывало и платочком оттирала руки, особое внимание уделяя правой, с брызгами чернил. Выражение на физии такое спокойное, высокомерное — ну как тут было сдержаться?

— Дура! — воскликнул Колька и, развернув девчонку, треснул ее от души по заднице, с огромным удовольствием, раз, другой, третий. Только тогда Палкина разревелась.

…Наконец оба успокоились. Сонька, все еще хлюпая носом, снова приняла обычный надутый и умный вид, Колька, придя в себя после утраты драгоценных пирожных, свирепо приказал:

— Давай сюда.

Та попробовала повалять дурака:

— Что давать?

— Еще? — только и спросил он, и тотчас из кармана девчонки появился еще один червонец.

Колька огляделся: народ внимания на них не обращал. Может, те, что с платформы, не поехали или помещались в других вагонах. Он быстро осмотрел деньгу: «Да червонец как червонец. Все напридумывала тетка… Новенький то да, и видно, что специально его намяли. Да и вот, значки какие-то на просвет…» И все-таки что-то было не так. Ильич, что ли? Как-то не так он смотрел, глаз, что ли, косит.

«Да ну, ерунда какая-то», — подумал он, но все-таки не решился вернуть купюру. Ясно, что деньги, но ей безопаснее без них.

— Откуда?

Сонька, уже придя в себя, подняла темную бровь, красноречиво дернула ртом. Не скажет, значит. «Что это, неужто Наталья снова дурит? Да нет, не может быть. Даже если бы и мутила что, Соньку бы не пустила рисковать. Кто тогда?..»

Зудела, как пьяный шмель, слышанная на перроне бабская болтовня. Колька сердито мотнул головой, избавляясь от наваждения.

— Слушай сюда. На этот раз, так и быть, никому ничего не скажу, но чтобы больше ничего подобного…

Сонька прервала:

— Иначе что?

— Выдеру по-настоящему, — пообещал Колька, но потом решил объяснить: — Видишь ли, был у меня друг, благородный и очень обиженный человек.

— На кого обиженный? — прервала она.

— На государство наше, — прямо, как взрослой, объяснил он, — отца его ни за что наказали, и сам он с детства за решеткой сидел.

— Ни за что?

Колька пожал плечами, Сонька приказала:

— Продолжай.

— Так вот, мой друг не терпел никакой несправедливости и решил сам исправлять все. Потом решил, что можно самому грабить то, что награбили другие, и раздавать. Понятно объясняю?

— Дальше.

— Дальше — все. Он погиб из-за того, что я его не остановил. Но он был взрослый человек, и это было трудно — его остановить. С тобой я слажу, уж поверь.

— Ой?

Сонька прищурилась, но Колька повторил, просто и убежденно:

— Справлюсь. Даже если придется тебя на цепь посадить. Я так думаю, что дядя Миша так бы и поступил.

О, проняло. Задрожали губы, глаза округлились, пропала с лица мерзкая взрослая маска — а как иначе. Сонька дядьку обожает. Но она мигом оправилась и сказала делано спокойно:

— Миша слишком добрый, потому часто поступал глупо.

Это было самое гнусное, что было сказано. Это не Сонька говорила, а какой-то гад, влезший в ее голову и все там испоганивший. Аж руки зачесались ему вмазать, но это означало прежде всего вмазать Соньке, и Колька сдержанно напомнил: