Книга Не время умирать, страница 55 – Валерий Шарапов

— Простите, я там, кажется, что-то уронил…

У Оли в зобу сперло дыханье. Как она могла забыть запереть дверь и в лабораторию?!

Татьяна Михайловна весело спросила:

— Альбертик, ты всю работу нам оставил, а сам где лазаешь? Ольга, вот, познакомьтесь, это третий член нашей комиссии…

— Мы знакомы, – процедила Ольга сквозь зубы, понимая, что сейчас будет.

Недоумок долговязый неловким привидением вывалился из фотокомнаты, и за ним выполз хвостом ворох литературы, рассыпавшейся из сушильного шкафа. Татьяна, наклонившись, подняла злосчастного Хемингуэя – категорически не рекомендуемого к переводу из-за искажения образа испанских партизан. Потом – Зощенко с его искаженным восприятием истории, фрейдизмом и нытьем. Потом – Бабеля, с его искаженным изображением героической, небывалой еще в истории человечества классовой борьбы… Ну и дальше. Все эти заблуждения-искажения, так, казалось бы, надежно припрятанные в темной комнате, в плотно закрытом сушильном шкафу, точно ждали своего часа и вывалились под ноги комиссии.

Дальше произошло то, что обычно случается после того, как тайное становится явным: укоризненные взгляды, намеки разного рода прозрачности. Татьяна Михайловна, посерьезнев, официально уведомила о необходимости явиться завтра «для собеседования».

Все это звучало тем самым колоколом, который звонит по всем. Комиссия, увязав крамолу в пачки, забрала ее с собой, точнее, нагрузили ею Альберта. Ольге стоило немалых трудов избегать его взглядов, отчаянных, убитых, умоляющих.

«Тьфу, пропасть. Слякоть! Дохлая утка! Принесло на мою голову!»

Когда вся эта кодла убралась, Ольга некоторое время сидела, обхватив голову руками и закрыв глаза. Потом по-новому, как чужим взглядом, обвела помещение, точно бывший жилец, вернувшийся в свою квартиру из эвакуации, а там уже занято. Почему-то возникло стойкое ощущение, что скоро места ей тут не будет.

«Ну и пожалуйста», – зло подумала она и вслух употребила заклинание, которому научил Колька. Несмотря на то что прозвучало вхолостую, в воздух, стало куда легче. Оля уселась за стол и принялась читать уцелевшую (ибо была «прописана» в ящике стола) Ахматову. Искажающую в поэзии своей человеческий образ. Любимые строчки прыгали и разбегались перед глазами, точно так же как и мысли, и продолжалась эта чехарда до тех пор, пока в библиотеку не заявился Палыч, а с ним – хмурый Маслов.

— Спровадила проверяющих? – поинтересовался Акимов.

Оля буркнула:

— Сами ушли.

— Нашли чего? – спросил уже Витька.

— Не твое дело, – огрызнулась она.

— Значит, нашли. – Отчим, присев, похлопал по руке. – Оля, не переживай.

— Больно надо!

— Раз переживаешь – стало быть, надо. – И, помедлив, присовокупил сомнительное утешение: – Честно сказать, как представишь, что вокруг творится, – так и поймешь, что все беды яйца выеденного не стоят.

Ольга не выдержала, вспылила, хлопнув по столу ладонью:

— Сергей Палыч, идите вы… со своими глупостями!..

Однако бывалый отчим, закаленный в домашних баталиях, и ухом не повел. Деликатно ухватив девушку за руку, усадил за стол.

— Хороший у тебя голос, командный. Такой беречь надо. Садись поудобнее, отпечатки снимать будем.

В дверь сунул голову директор школы Большаков:

— Гладкова! А, вы здесь уже?

— Тут, тут, – успокоил Акимов, располагая на столе подушку, чернила, бланки.