Книга Леди и повеса, страница 59 – Лоретта Чейз

Как она могла обмануться?

Легко, слишком легко.

Она поднесла к губам два пальца. Они распухли и горели. Внизу тоже все распухло и горело – там, куда десять лет не проникала ничья рука, кроме ее собственной.

Как же нежно он ее касался. Она вспомнила, как он заключил ее в объятия, и она почувствовала себя любимой. Она даже представила, как у него дрожат руки… но дрожала она, одураченная, объятая ожиданием, надеждой и наивной игривостью.

Она едва помнила себя девушкой или возбуждение, которое она чувствовала так давно, когда ее впервые обнял мужчина.

Она изо всех сил старалась забыть, как безответственно она тогда себя вела. Ей было невыносимо об этом думать: о мгновенном помутнении рассудка и стыде после, о том, что она так легко отдала, отдала самое драгоценное, что только есть у женщины. Стыд жег ее так, что она думала, что умрет от него. Временами она надеялась, что так и будет.

Она сомневалась, что у них с Джорди Блэйном было время для нежности, даже если бы он был на нее способен, что очень и очень сомнительно. Их несколько встреч были тайными и торопливыми. Она безумно его любила – или думала, что любила, – и совершенно ничего не смыслила в любви. Она чувствовала удовольствие – или безумие от увлечения – просто от того, что она рядом с ним, что становится дерзкой и отчаянной.

«Вот так, папа. Так быстро забыл маму? Женился снова, словно не было ее, и нет меня? И меня забудешь, да?»

Злоба, одиночество, страх потерять отца, как и мать. Теперь она понимала, что к чему.

Ее обуревали чувства куда более сильные, чем те, с которыми могла справиться избалованная и ни в чем не нуждающаяся девушка.

Однако она наверняка многое забыла, поскольку ничего из ее воспоминаний не шло в сравнение с тем, что она испытала чуть раньше с мистером Карсингтоном. Если бы он ее не поддержал, она бы рухнула со стола и растеклась был лужей на полу.

Негодяй. Будь проклят его опыт.

А она – величайшая невежда из всех женщин на свете.

Еще минута – и он бы овладел ею прямо там, на столе в коровнике, как гулящей дояркой на непристойных картинках, которыми братья пытались повергнуть ее в шок.

Еще минута – и…

Но этого не случилось. Она сама не знала, когда и как она обрела в себе твердость, чтобы остановить его, но обрела.

Потом – она и тут понятия не имела, откуда пришло спасение, – она сказала первое, что пришло в голову, и это оказалось именно то, что было нужно. Именно то.

«Об этом даже и говорить-то не стоит».

Она оглянулась на закрытую дверь.

Вот ведь удивительно, что он не вышвырнул ее из коровника.

Он легко мог это сделать.

Он не только крупный, у него еще и мускулы, как у кузнеца.

— Ой! – вырвалось у Шарлотты, и внутри все заныло, потому что она все еще чувствовала тепло его большого тела, силу его мускулистых рук.

Она прижала ко рту сжатый кулак. Надо отсюда уйти. Уйти подальше.

Она торопливо зашагала по тропинке, на ходу надевая шляпку и завязывая ленты.

Бум. Бум. Бум.

Это был звук головы, которую Дариус бил о дверь коровника примерно через десять минут после того, как закрыл ее за леди Шарлоттой.

Ему нужно было кому-нибудь врезать, и логика подсказывала, что лучше всего себе.

— Вот идиот.

Бум.

— Полудурок.

Бум.

— Сумасшедший.

Бум.

Он отошел от двери и опустился на табурет. Там он сидел, обхватив руками голову.