Книга Наши лучшие дни, страница 303 – Клэр Ломбардо

Впрочем, Венди и сама понимала: злиться на сестру проще, чем неотступно думать о Майлзе. Ох, Майлз! Практически неузнаваемый, исхудалый, с серым лицом – на каком по счету он сейчас круге ада? Глаза ввалились, кожа тоньше папиросной бумаги, на шее слабо пульсирует жалкая жилка. Врач сказал, ему осталось трое суток; смерть может наступить в любой момент. Майлз не приходил в сознание ровно неделю – зато тогда, в последний раз, его ум был удивительно ясен, мысли последовательны, несмотря на крайнюю физическую слабость. Венди растерялась и зачем-то вымучила шутку: мол, одна из медсестер – ну просто вылитый морской конек. Почти сразу Майлз снова впал в забытье, и получилось, эта чушь про медсестру – последнее, что он слышал от Венди. Сейчас шансов, что он очнется, ноль. И вот Венди держит его руку, пальцем водит по линиям ладони. Странно: с ними ничего не случилось. Плоть истаяла, а линии – на своих местах, штриховка не нарушена.

С большой осторожностью, чтобы не задеть, не толкнуть Майлза коленом или локтем, Венди улеглась на койку:

— Не представляю, как я буду без тебя, Майлз.

Вышло по-дурацки. Слова отозвались гулким эхом, будто палата уже опустела. Венди выключила верхний свет, оставив одну только лампу в углу. Понизила голос до шепота:

— Не знаю, что мне теперь делать.

Респиратор с Майлза сняли. Венди слышала его дыхание.

— Ты – лучшее, что со мной случилось. Наверно, при встрече с тобой я разом израсходовала весь запас удачи, который был мне отпущен. – Венди помолчала. – Но оно того стоило. Вопреки всему. Потому что с тобой я забыла про это вот самое «все». Зато теперь не знаю, как пережить твой уход. И что бы ты мне сказал, если б мог говорить, – тоже не знаю.

В последние дни боль душевная трансформировалась в боль физическую – Венди мучили спазмы в животе. Она даже ходила скрючившись; она едва выдерживала.

— Спасибо, что позволил охотиться за твоими капиталами, – произнесла она; Майлз, без сомнения, оценил бы шутку. – Спасибо, что сделал мне ребенка. Что объяснил, почему нельзя «играть значение» и «иметь роль». Что женился на мне. И отдельно – за тот секс, когда я кончила четыре раза подряд.

Уже несколько месяцев от Майлза не пахло Майлзом. Венди терлась о его пижаму – хоть намек на прежнее! Хоть пара молекул былого запаха – человеческого, мужского, а не больничного! И она таки унюхала, уловила эти молекулы, извлекла из пижамных складок – и заплакала.

— Спасибо, что заботился обо мне, – произнесла она, совладав с собой. – Погоди, сейчас вспомню вдохновляющую цитату. Что-нибудь из репертуара Нила Янга^[188] сойдет?

Предложение определенно насмешило бы Майлза, так что Венди рассмеялась за него.

— Я люблю тебя дьявольски, слышишь?

Венди прижалась к нему, устроила голову на его впалой груди, обняла обеими руками. И уснула. Когда она проснулась, Майлз уже не дышал.

Насчет запрета гинекологини Вайолет не врала. Ну почти. В смысле, гинекологиня открыто ничего не запрещала, она просто сказала: неблагоразумно навещать умирающего онкобольного, когда до родов считаные недели. Занятная, кстати, тетка; из ньюэйджистов, кажется. Вайолет в целом о выборе не жалела. Правда, врачебный такт вызывал сомнения. Не ходить к Майлзу – с этим Вайолет соглашалась, но гинекологиня постоянно употребляла словцо «йони»^[189] и не могла взять в толк, почему Вайолет столь категорически против массажа промежности в Мэттовом исполнении с использованием оливкового масла. Наслушавшись о терапии онкобольных, Вайолет уверилась: она непременно надышится «химией», тронет не тот рычажок, затем прикоснется к своему лицу, чем запустит процесс передачи радиоактивного яда – через кожу в кровоток, через пуповину к малышу. И родится он рогатым. Или вовсе Вайолет, подобно Венди, исторгнет одну оболочку – тельце, лишенное жизни. Только озвучивать подобные страхи ни в коем случае нельзя.