Книга Шах и мат, страница 162 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

У мистера Лонгклюза дух занялся; он смотрит неотрывно. Сколь занимает его все связанное с Элис! Давнишняя буря сделала пролом в плотном ряду деревьев; за счет этого мистеру Лонгклюзу открывается недурная панорама. Похороны не назовешь многолюдными: за катафалком (он в пышных складках крепа) следуют три кареты да параллельно им пешком идут несколько человек. Вот они прошли. Массивные кованые ворота, открываясь, тянут свою горестную ноту. Вот протащилась третья карета. Лязгнул засов – будто сами старые ворота простились с мертвым хозяином.

— Прощай, Мортлейк, – бормочет Лонгклюз, поеживаясь от резкого звука, улыбаясь не к месту. – Прощайте, свечи, и графин кларету, и вист, и все остальное. Как поется в песне, «тебя отныне не страшат ни бейлифы, ни суд». Тебя не волнуют ни проценты, ни доходы. Тебе безразлично, будет ли конфисковано твое последнее ложе. И ты, уж во всяком случае, своей смертью оплатишь долги своего обожаемого сыночка, которых он наделал в расчете на будущее наследство. Крепись же, сэр Реджинальд! Твои земные труды позади. Вот он я, прямой, как этот вяз; у меня столько же шансов прожить отмеренное мне время, не расставшись с деньгами, не озаботившись завещанием. Но я устал не менее, чем когда-либо случалось устать тебе, сэр Реджинальд; если бы можно было поменяться с тобой судьбами, я бы умер вместо тебя и забыл бы о тревогах земных.

Мистер Лонгклюз вздыхает, оборачивается к дому, вздыхает снова.

— Смягчилась ли она? И не она ли тайком просила леди Мэй обратиться за помощью ко мне? Будь я в этом уверен, не нашлось бы сейчас в Англии человека более гордого своей миссией. Уж, кажется, я себя изучил; характер мой прост, принципов всего два – любовь и злоба. Жестокость как таковая не доставляет мне удовольствия – повезло кое-кому, что это так. Мщение не делает меня счастливым – а если бы делало, кое-кто не обрадовался бы. Я живу лишь для тех, кого обожаю, и для тех, кого ненавижу. Остальные живут для меня, и им я обязан не более, чем вот этой вот гнилой ветке. Пускай тоже гниют и удобряют мою землю; пускай сгорают, выпекая мой хлеб.

С этими словами он пнул упомянутую ветку, действительно трухлявую, и направился к воротам, словно бы скользя, подобно призраку, над стриженой травкой.

Итак, сэр Реджинальд Арден мертв и погребен; для него более не существует ни тщеславия, ни суеты мирской, ни забот, ни горестей. Он мертв, как король Дункан^[96], он не может восстать из могилы, дабы тревожить близких недовольством и вмешательством в их дела. А его сын, сэр Ричард, получил титул и землю, каковыми благами и пользуется, не трудясь спросить себя, одобрил бы отец его действия или возмутился бы ими.

С похорон минула неделя. Леди Мэй два дня провела в Мортлейке, затем отправилась в Брайтон. Элис покидать Мортлейк не собирается; уныние все еще владеет ею. Добрая леди Мэй уж как старалась, уговаривала ее вместе ехать в Брайтон; увы – верх одержало упрямство, а может, апатия, вызванная горем, и теперь Элис еще более подавлена и еще более упоенно занимается самобичеванием из-за роковой ссоры с отцом. Она непреклонна в намерении жить в Мортлейке, пока длится траур, хотя худшего места, по уверениям леди Мэй, и не сыщешь. Не исключено, что через некоторое время Элис и встрепенется – но пока она не в силах куда-либо ехать. Ее энергия иссякла, и сама мысль о курорте вроде Брайтона, и даже о перспективе видеть других людей, вызывает у нее отвращение.