Онлайн книга «Шах и мат»
|
Марта Танси не прикасается к этой руке, но делает неловкий книксен и отступает от окна не более чем на шесть дюймов. Как знать, может, мистер Лонгклюз даже заготовил для нее презент; но, обескураженный суровостью, решил не рисковать с подношениями до тех времен, когда сведет с экономкой знакомство покороче. — Вы говорили очень мудро, миссис Танси; я уверен, что эти люди затеяли противозаконное действие, а значит – тут вы совершенно правы, – их можно привлечь к ответственности. Но лишь после того, как попытка будет предпринята, миссис Танси! И ведь они могут – вполне могут – явиться сюда, попытаться описать гроб или произвести еще какие-либо нечестивые действия. По словам леди Мэй, мисс Элис вся извелась. Прошу вас, передайте ей, что причин для тревоги больше нет. Умоляю, миссис Танси, уверьте в этом свою госпожу; сообщите ей, что я виделся с дерзкими, что под моим давлением они отказались от своих намерений, а если все же нагрянут сюда, Крозеру надо будет вскрыть вот этот конверт и предъявить им письмо – и только! Все это я проделал исключительно ради мисс Арден; заклинаю вас, миссис Танси, не теряйте времени, поспешите успокоить ее. Я уверен, что мы с вами станем добрыми друзьями. Миссис Танси вновь сделала книксен. — Возьмите же письмо. Она повиновалась. — Передайте его Крозеру и без промедления утешьте мисс Элис Арден; скажите ей, что бояться нечего. Доброй ночи. И Лонгклюз – мутно-бледный, с этой своей щелевидной улыбкой и зловеще-темными глазами – словно испарился. Пока он в лунных лучах нашептывал свои речи, кривя уголки губ, всем своим видом, интонациями, повадкой давая понять: есть, есть в нем второе дно – на миссис Танси накатывала слабость пополам с дурнотой; еще немного – и она лишилась бы чувств. Теперь она стояла, держа конверт сухонькими пальцами, не шевелясь, и звала Крозера, издавая возгласы отрывистые и жалкие, как тот, кому привиделся дурной сон и кто пытается разбудить соседа по комнате. Мистер Лонгклюз не покинул поместья: он пошел бродить по заповедным землям. Он во власти эмоционального спада – ему безразлично, встретит он кого-нибудь или нет. Правда, когда ноги приносят его непосредственно к дому, он спохватывается: нежелательно было бы наткнуться на сэра Ричарда Ардена, ведь ссора с братом Элис, да еще в вечер похорон, отнюдь ему не на руку. Не один час провел он, бродя в безлюдных рощах. Лунный свет был изумителен, вековые деревья словно бы тоже облачились в траур – так черно выделялись они на фоне ясного неба. Мистер Лонгклюз находил отраду в уединении; ноги несли его то в густую тень, что падала на газон, то прямо под холодные потоки лунных лучей, серебривших росистую траву. Надежда и неопределенность волновали его сердце. Еще недавно будущее виделось ему в мрачных тонах, но вот приоткрылась дверь, впустив сияние. Однако не пустая ли это мечта? Мистер Лонгклюз стоит, прислонясь к древесному стволу, сложив на груди руки. Поскольку избранное им дерево выросло на возвышении, ему хорошо видна затененная ветвями подъездная аллея и каминные трубы Мортлейк-Холла, что поднимаются над кронами вязов. Сколь печален этот застывший пейзаж! «Когда у меня все получится, кто будет здесь хозяйкой? – спрашивает себя мистер Лонгклюз, и улыбка трогает его губы, и взгляд устремляется к трубам; понятно, что он имеет в виду Мортлейк-Холл. – Никому не известно, кто я такой, откуда взялся. А что насчет той оперной дивы? И насчет денег? Чужие капиталы принято преувеличивать. Но сколько же притворства! Сколько разрушений! Проникнуть в общество обманом, подлогом, с помощью маскарадных уловок! Человек в маске; ха-ха! На самом деле масок даже две; не такая уж и несчастливая случайность. Подлец! Берет тысячу фунтов – и ни о чем не догадывается! Тысяча фунтов – для тебя это сумма. Знай ты, откуда деньги, ты бы не взял. Ничего, придет время, когда ты отдашь эту тысячу – а то и все десять тысяч, если, конечно, будешь ими располагать, – за мое дружеское благоволение. Клеветник! Надо же было так меня оговорить! Человек в маске, ясное дело, подозрителен. Две мои маски разбиты, а мне хоть бы что. Черт возьми! Тебе еще предстоит увидеть меня без маски. Элис! Будешь ли ты моим кумиром? Таким, как я, равнодушие чуждо. Если я перестаю курить фимиам – я должен разбить идола вдребезги. Поистине, наше бытие – песчинка в беспредельности, между вечным прошлым и вечным будущим. Мы думаем, что хотя бы настоящее – осязаемо, и цепляемся за него, и обнаруживаем, что оно – лишь точка, разумеется, в математическом смысле; cujus nulla est pars[95] – просто точка зрения, взгляд в прошлое, догадка. О! Колеса скрипят – значит, выдвинулась похоронная процессия!» |