Книга Опасная встреча, страница 12 – Эрнст Юнгер

— Черт возьми, эта женщина как-то уж слишком меня освобождает.

Именно сейчас оно было не с руки.

Дюкасс, наблюдая за посетителями и одновременно потягивая разбавленное шампанское, без труда догадался, что у Каргане опять что-то произошло. Графиня говорила с отцом раздраженно, а тот, успокаивая дочь, то и дело накрывал ее руку своей. Недавно вернулся капитан; его уже кое-где видели. Дюкасс считал графа авантюристом с амбициозными планами; кто знает, может, тот намеревался стать министром – все возможно в эпоху, когда на трибуны поднимаются люди вроде Галифе^[6]. Странным казалось стремление к должности, в сущности предполагающей одни неприятности и скверный круг общения. Каргане словно хотел доказать, будто он не умнее других. Судя по рассказам, от него можно было ожидать большего.

Дюкасс успел почувствовать, как в нем заработало бесцветное блюдо, осиленное лишь наполовину. Он попросил стакан воды и высыпал в него белый порошок. Со страдальческой миной выпив мучнистую смесь, бедняга приобрел пугающе изможденный вид. Какой-то рок: пища становилась все проще, а у желудка оставалось все меньше сил с ней справляться. Ситуация вынуждала Дюкасса обращаться с ним как с ретортой, поддерживая происходящие там процессы каплями и таблетками. Стоило ему получить малейшее удовольствие, и в животе начинало бурлить, потом кипеть, будто в кастрюле. В медицине Дюкасс имел туманные познания, полагаясь на модных врачей, но после каждого приема пищи наступала своего рода агония – с трудом подавляемый страх. Он воспринимал свой недуг как нападение зверя, который, несмотря на все предосторожности, снова и снова настигал его. А с недавних пор, похоже, подключились и другие органы – в правом боку ощущалось что-то горячее, тяжелое, внушавшее неприятную мысль об утюге. Добавились и кошмары бессонницы – самое страшное, поскольку они заставляли Дюкасса все глубже закапываться в свои страдания, а время меж тем ползло красной улиткой.

Он и не предполагал, какой удушливой силой может обладать страх. Сердце начинало кружиться в постоянно ускоряющемся, усиливающемся вихре, дыхание затруднялось. Мысли вставали на дыбы, как обезумевшая при виде пропасти лошадь. Под ногами разверзалось «ничто». Он заглядывал туда – там было темнее и ужаснее, чем все, что может вообразить фантазия, и чудовищно тихо. Дюкассу хотелось кричать, он рыдал бы, если б мог. Чувствовал на лбу холодный пот, во рту – горький привкус. Затем становилось лучше, кризис проходил; он шел в ванную, мылся и растирался полотенцем.

Приступы накатывали в те недолгие часы, когда даже на Монмартре не слышно ни звука. Руки, включавшие ночник, еще дрожали. В комнате, напоминавшей мастерскую художника, на старинную мебель падало слабое сияние. Дюкасс начинал успокаиваться, принимался ходить взад-вперед по коврам, как в палатке. Потом раздавался стук телег, едущих на рынок; в потолочном окне виднелись звезды.

Раньше он любил эти часы. Теперь они приносили воспоминания о великолепных днях и их изобилии. Он знал, что находился там, где удовольствия становятся духовны, нематериальны. Ради их облагораживания, гармонии он сочинял празднества, на них истратил все свое состояние. Оставался вопрос, кто получал более глубокое наслаждение: хозяин праздника или гости, режиссер или зрители, гениальный капельмейстер или аудитория. Дюкасса опьянял зримый результат собственной творческой мощи.